ЧАСТЬ 4 — Муж привёл любовницу на главный вечер своей карьеры и назвал меня позором — но, увидев хозяина зала, он перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я не успела ничего спросить. Сотрудник службы безопасности уже включил громкую связь, и над залом разнёсся голос Спенсера.

— После голосования мы переводим деньги через «Нортвейл». Пейсли получит свою долю, а потом мы исчезнем на несколько месяцев.

В записи послышался смех.

— А Фиби?

— Она будет слишком занята тем, чтобы жалеть себя. Такие женщины не умеют защищаться.

Я узнала голос Пейсли.

У меня похолодели ладони, но лицо осталось спокойным.

Запись продолжалась.

— Когда она поймёт, что подпись подделана, будет поздно, — сказал Спенсер. — К тому времени компания уже не будет принадлежать ей.

В зале кто-то резко поставил бокал на стол.

Председатель совета поднялся.

— Остановите запись.

Но было поздно. Все уже услышали.

Спенсер смотрел на меня, будто хотел заставить меня снова стать прежней — тихой, терпеливой, готовой оправдывать его.

— Это вырвано из контекста, — сказал он.

— Какого именно? — спросила я.

— Фиби, я могу объяснить.

— Ты уже объяснил.

Пейсли сделала шаг к выходу.

Сотрудник службы безопасности перегородил ей дорогу.

— Оставьте сумочку на столе.

Она побледнела.

— На каком основании?

Раймонд спокойно положил рядом ещё один документ.

— На основании распоряжения о сохранении всех материалов, связанных с расследованием.

Спенсер резко повернулся к председателю.

— Вы не можете остановить сделку из-за семейного скандала.

— Это не семейный скандал, — ответил тот. — Это попытка подделки документов, сокрытие платежей и незаконное распоряжение средствами компании.

— Я генеральный директор!

— Уже нет.

Эти слова прозвучали тихо.

Но Спенсер услышал их.

Он схватился за край стола. На манжете его рубашки блеснула маленькая серебряная застёжка, которую я когда-то подарила ему на годовщину.

— Фиби, скажи им, что это недоразумение.

Я посмотрела на эту застёжку. На ней были выгравированы наши инициалы и дата свадьбы.

— Ты хочешь, чтобы я снова спасла тебя от последствий твоих решений?

— Я твой муж.

— Ты сам сказал, что я только мешаю тебе.

— Я был зол.

— Нет. Ты был уверен, что тебе всё сойдёт с рук.

Адвокат, который приехал вместе со Спенсером, медленно закрыл портфель.

— Мистер Конвей, я больше не могу вас представлять.

— Что?

— После того как выяснилось, что вы скрыли от меня существование записи и поддельной доверенности, я обязан отказаться от участия.

Спенсер побледнел.

— Вы не можете бросить меня сейчас.

— Именно сейчас и могу.

За дверями уже ждали следователи финансового отдела. Раймонд не торопился. Он дал Спенсеру возможность увидеть, как люди один за другим отходят от него.

Пейсли плакала беззвучно.

Спенсер всё ещё смотрел только на меня.

— Фиби, если ты подпишешь этот отказ от сделки, ты уничтожишь всё, что мы строили.

— Нет, Спенсер. Ты уничтожил это ещё до того, как назвал её своим партнёром.

Он засмеялся коротко и нервно.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Без меня ты никто.

Раймонд повернул ноутбук к нему.

На экране снова появилась запись.

На этот раз звук включила я.

— Фиби ничего не понимает в акциях, — говорил Спенсер. — Она никогда не узнает, кому всё это принадлежит.

В зале стало тихо.

Он услышал собственные слова со стороны.

Сначала его лицо осталось неподвижным. Потом дрогнула челюсть. Он медленно опустил глаза, будто надеялся найти на полу другую версию себя.

— Я не это имел в виду, — прошептал он.

— Ты сказал это сам.

Он услышал запись до конца. Там его голос обещал Пейсли новую жизнь, называл меня беспомощной и смеялся над тем, что я не знаю настоящего владельца отеля.

Когда запись остановилась, Спенсер впервые за годы не смог подобрать оправдание.

Председатель подписал распоряжение о приостановке его полномочий.

Следователи забрали документы и телефоны. Пейсли отвели в отдельную комнату для объяснений. Спенсер пытался звонить знакомым, но люди не отвечали.

Он набрал номер одного инвестора.

— Мне нужна помощь.

После короткой паузы в телефоне прозвучало:

— Я не хочу быть связан с вами.

Связь оборвалась.

Он позвонил второму.

Потом третьему.

Каждый раз ответ был одинаковым.

Спенсер наконец сел на стул у стены. Его серебряная застёжка зацепилась за край рукава, и он несколько раз дёрнул её, пытаясь освободить.

Я подумала, что когда-то сама застегнула её на его запястье.

Теперь он не мог снять её без посторонней помощи.

Ночью я вернулась в наш дом вместе с Марианной. Она молча включила свет в прихожей.

Всё выглядело так же.

Та же люстра.

Та же лестница.

Тот же холодный мрамор под ногами.

Но дом больше не казался его территорией.

В спальне шкаф Спенсера был открыт. Он забрал несколько костюмов и часы, но оставил фотографию с нашей свадьбы.

Она лежала лицом вниз на полке.

Я подняла её.

На снимке он смотрел на меня так, будто действительно любил.

Я долго стояла в пустой комнате, держа фотографию двумя руками.

Потом положила её в ящик и закрыла.

Не из злости.

Просто потому, что больше не хотела каждый день видеть обещание, которое он нарушил.

На туалетном столике всё ещё лежала бордовая коробочка. В ней хранилась карта памяти с номером отца.

Я взяла её и впервые не почувствовала стыда.

Через два дня мой адвокат передал мне документы о разводе и временном запрете Спенсеру распоряжаться совместным имуществом. Его полномочия в компании окончательно отменили. Сделка с «Апекс» остановилась, а деньги, перечисленные связанным с Пейсли фирмам, вернули после проверки счетов.

Расследование продолжалось несколько месяцев.

Спенсеру предъявили обвинения в подделке документов и незаконном переводе средств. Пейсли заключила соглашение со следствием и признала, что помогала скрывать платежи.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Не потому, что мне было всё равно.

Просто моя жизнь больше не должна была вращаться вокруг его наказания.

Через три недели я переехала в небольшой дом у озера, который принадлежал семейному фонду. Там не было мраморной лестницы и хрустальной люстры. Зато по утрам я слышала воду и видела, как на подоконнике собирается солнечный свет.

Я начала работать в благотворительном отделе фонда матери. Первым проектом стала программа помощи женщинам, которые боялись уйти из отношений из-за денег.

Я не рассказывала им, что сама когда-то стояла в огромном доме и не знала, кому позвонить.

Они и так понимали.

По вечерам я разбирала письма, готовила отчёты и училась покупать продукты не на двоих, а только для себя.

Это оказалось удивительно трудно.

В первый месяц я всё ещё брала две чашки кофе.

Потом перестала.

Однажды в ноябре ко мне приехал отец. Он привёз коробку с мамиными бумагами и маленький деревянный самолёт, который я собирала в детстве.

Мы сидели на кухне, пока за окном шёл первый снег.

— Ты жалеешь, что позвонила мне? — спросил он.

Я посмотрела на белые хлопья за стеклом.

— Я жалею только о том, что так долго молчала.

— Я тоже мог быть настойчивее.

— Ты пытался.

— А ты не отвечала.

— Я думала, что доказываю ему свою независимость.

Отец накрыл мою руку своей.

— Ты не обязана доказывать свою ценность человеку, который уже решил её не замечать.

Я кивнула.

Позже мы вышли на крыльцо. Снег лёг на перила и на ступени. Отец достал из кармана бордовую коробочку.

— Ты оставила её у меня в машине.

Я взяла коробочку.

— Теперь это уже не напоминание о прежней жизни.

— А что тогда?

Я открыла крышку. Внутри лежала карта памяти, маленькая и почти невесомая.

— Доказательство того, что я однажды всё-таки позвонила.

Через полгода Спенсер прислал мне письмо. Не через адвоката, а лично. На плотной бумаге он написал, что потерял всё, что я была единственным человеком, который мог его понять, и что мы могли бы начать заново.

К письму он приложил ту самую серебряную застёжку с нашими инициалами.

Я прочитала его один раз.

Потом позвонила адвокату.

— Передайте ему, что я не буду встречаться.

— Хотите добавить что-то ещё?

Я посмотрела на озеро за окном.

— Да. Напишите, что я больше не являюсь его женой, партнёром или запасным выходом.

На следующий день письмо отправили обратно.

Без объяснений.

Без новой попытки спасти его от самого себя.

В начале весны я снова приехала в «Халцион Гранд». Теперь там проходил вечер фонда. Я стояла у входа и смотрела, как гости проходят под той же люстрой, под которой когда-то Пейсли сказала, что место предназначено для «настоящих людей».

Я надела то самое тёмно-синее платье.

Оно по-прежнему сидело на мне хорошо.

Марианна подошла и поправила складку на рукаве.

— Вы готовы, мисс Харрелл?

Я улыбнулась.

— Теперь да.

На стойке регистрации лежала бордовая коробочка. Я достала из неё карту памяти и убрала обратно, проверив, что крышка закрыта.

В ней больше не было страха.

Только мой голос, который однажды наконец позвонил домой.

Я вошла в зал, где люди обсуждали не чужое богатство, а помощь тем, кому она была нужна. За окнами падал первый весенний снег, и белые хлопья растворялись на тёплом стекле.

Я остановилась под люстрой и впервые не ждала, что кто-то разрешит мне остаться.

Я была дома.

И на этот раз — по своему имени.