ЧАСТЬ 4

Я не сразу смогла ответить.

В двенадцать сорок я стояла в коридоре суда, прижав телефон к уху, и слышала, как Лео тяжело дышит на другом конце линии. За стеклянными дверями падал снег. На моей ладони холодела металлическая застёжка в форме красного креста.

— Лео, повтори, — попросила я.

— Я помню грузовик, — сказал он. — Чёрный. На двери была вмятина. За рулём сидел Дерек.

У меня перехватило дыхание.

— Ты уверен?

— Теперь да. Он привёз ящики к складу перед взрывом. Потом начался пожар. Ты вошла за мной. Я слышал, как он кричал тебе, чтобы ты оставила меня.

Я закрыла глаза.

Всё это время я считала, что взрыв стал случайностью войны.

А он мог начаться из-за кражи.

Томас забрал у меня телефон и сразу позвонил следователю. Судья распорядилась не выпускать мать и Дерека из здания до прибытия полиции.

Дерек попытался сохранить спокойствие.

Он позвонил своему адвокату прямо в коридоре.

— Вы должны сейчас же приехать, — сказал он. — У них запись, свидетель и какие-то старые бумаги.

На другом конце ответили настолько громко, что я услышала отдельные слова.

Адвокат отказался его представлять.

— Он сказал, что не будет защищать человека, который скрыл от него сведения о возможном преступлении, — объяснил Дерек, опуская телефон.

Мать схватила его за рукав.

— Не говори больше ни слова.

— Ты сама сказала, что всё под контролем.

— Я сказала это, чтобы ты не паниковал.

— Ты уничтожила мою жизнь!

— Я дала тебе шанс!

И тогда Томас включил запись, которую нашёл на диктофоне деда. Громкость была небольшой, но коридор замолчал.

Голос Дерека звучал молодо и самоуверенно.

— Если Нора погибнет на службе, ферма достанется маме. А потом она перепишет её на меня. Никто не станет проверять, откуда взялся пожар.

На записи мать ответила:

— Только не трогай её. Пусть война всё сделает сама.

Я смотрела на Дерека.

Он слышал свои слова впервые за много лет.

— Это монтаж, — пробормотал он.

— Ты произносишь каждое слово своим голосом, — сказал Томас.

Дерек побледнел.

Он попытался вырвать диктофон, но пристав перехватил его руку.

Через двадцать минут приехали следователи. Мать и Дерека увели по разным коридорам. Эвелин оглянулась на меня у выхода.

— Нора, я твоя мать.

Я ответила не сразу.

— Я знаю.

— Ты не можешь так со мной поступить.

— Я ничего с тобой не делала. Я просто перестала лгать вместо тебя.

Дерек получил обвинения в мошенничестве, краже средств и сокрытии доказательств. Позже следствие подтвердило, что он действительно перевозил краденое имущество со склада, а пожар начался из-за самодельного устройства, которое он установил, чтобы уничтожить журналы учёта. Взрыв оказался сильнее, чем он рассчитывал.

Эвелин заключила соглашение со следствием. Она признала подделку документов, давление на деда и попытку забрать моё наследство. Ей назначили домашний арест и обязали вернуть деньги. Дерек отправился под суд отдельно. Его признали виновным и лишили права приближаться ко мне, Лео и ферме.

Но самым трудным был не суд.

Самым трудным оказался кабинет деда.

Через три дня после заседания я вошла туда одна. На стене остался прямоугольный след от часов. В ящике лежали очки Артура, засохшая ручка и фотография, где мы с Лео стояли по обе стороны от него.

Место Дерека на снимке было вырезано ножом.

Я не знала, сделал ли это дед или кто-то другой.

Я нашла в стене тайник. Внутри лежали копии документов, ключ от банковской ячейки и письмо.

«Нора, если ты читаешь это, значит, правда дошла до тебя позже, чем должна была. Не трать жизнь на то, чтобы заставить мать любить тебя. Любовь, которую приходится вымолить, уже не любовь».

Я села на пол и впервые за много лет заплакала так, как не плакала даже после возвращения с войны.

Через шесть недель Лео выписали из клиники. Он приехал на ферму в сером свитере, который был ему велик, и долго стоял у ворот, не решаясь войти.

— Здесь всё такое же? — спросил он.

— Почти.

— Ты всё ещё злишься?

— На тебя — нет.

— А на себя?

Я посмотрела на его руки. На правом запястье у него остался тонкий шрам от ожога.

— Иногда.

Он кивнул.

— Тогда будем злиться вместе, пока не надоест.

Я засмеялась. Впервые этот звук не показался мне чужим.

Весной я открыла в городе небольшую службу помощи бывшим военным. По утрам отвечала на звонки, днём ездила в больницу, а вечером возвращалась на ферму. Лео ремонтировал сарай и учился снова водить машину. Мы спорили из-за грязной посуды, забытых инструментов и слишком крепкого кофе.

Это были хорошие споры.

Те, в которых никто не исчезал навсегда.

Через четыре месяца мне пришло письмо от матери. Она просила разрешить ей увидеть ферму и обещала, что изменилась.

Я долго держала конверт над мусорной корзиной.

Потом написала один ответ.

«Я не запрещаю тебе сожалеть. Но я больше не позволю твоему сожалению управлять моей жизнью».

Я не стала отправлять письмо сразу. Сначала достала из ящика свою старую манжету с металлическим красным крестом. Ткань выцвела, застёжка потемнела, но она всё ещё держалась.

Лео повесил её на крючок у двери.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы помнить, что я вернулась не для того, чтобы снова воевать.

В тот вечер выпал первый снег. Мы стояли на крыльце, и белые хлопья садились на доски, на перила, на старую табличку с названием фермы.

Внутри горел свет.

Никто не кричал.

Никто не требовал доказательств.

Никто не называл меня лгуньёй.

Я сняла манжету с крючка, надела её на запястье и закрыла дверь.

Красный крест больше не был знаком войны.

Он стал знаком возвращения.

Я вернулась к себе.