ЧАСТЬ 4 — Я спокойно согласился, когда девушка снова пригрозила уйти, но после одного звонка её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…Сергей закончил фразу и достал из папки не документ, а распечатанную копию заявления.

В нём Даниил утверждал, что Николь заставляла его участвовать в обмане и обещала разделить деньги после оформления квартиры.

Он решил спасти себя первым.

Николь прочитала первые строки и выронила лист. Бумага упала на ковёр рядом с её серебряной цепочкой и медным ключом.

— Он не мог, — прошептала она.

— Мог, — ответил Сергей. — И сделал это до того, как вы успели согласовать общую версию.

Телефон Николь зазвонил.

Она посмотрела на экран.

Даниил.

— Возьми, — сказал я.

— Нет.

— Ты же хотела, чтобы он тебя ценил.

Николь нажала на вызов.

— Ты что натворил? — закричала она.

Голос Даниила был холодным:

— Я ничего не натворил. Я дал показания. Мне не нужна тюрьма из-за твоей игры.

— Ты обещал, что мы будем вместе!

— Я обещал, что помогу, пока это выгодно.

Звонок оборвался.

Николь бросила телефон на диван, но он отскочил и упал экраном вниз.

Через час у двери стояли двое полицейских.

Они говорили спокойно. Без крика, без драматических жестов. Проверили запись, осмотрели документы, сфотографировали банковские выписки.

Николь всё ещё пыталась вернуть себе контроль.

— Он мстит мне за ссору, — повторяла она. — Он хочет выставить меня сумасшедшей.

— Никто не говорит, что вы сумасшедшая, — ответила женщина-полицейский. — Мы говорим, что ваши заявления не совпадают с доказательствами.

Николь посмотрела на меня.

— Скажи им, что я не хотела ничего плохого.

Я промолчал.

— Маркус, скажи!

— Я не буду говорить за тебя.

Это было первое, что я сделал для себя, а не против неё.

Её отвезли в участок для дачи показаний. Арестовали её не в тот вечер: следствие продолжалось, а Сергей настоял, чтобы я не преувеличивал ничего и не превращал правду в месть. Впоследствии Николь предъявили обвинения в мошенничестве, использовании чужих финансовых данных и ложном заявлении. Даниил получил сделку со следствием и передал все переписки.

Но самым тяжёлым для Николь оказался не участок.

На следующий день Сергей попросил её прослушать запись полностью в его кабинете.

За окном гудели машины, а на столе стояла чашка холодного чая.

Из динамика снова прозвучал её голос:

— Он боится выглядеть плохим человеком. Потом заставлю его оформить квартиру на меня.

Николь сидела, сжимая рукава свитера.

— Я не помню, что говорила это.

— Но вы сказали, — ответил Сергей.

— Это была не я.

Я сидел напротив.

— Это была ты, когда решила, что я обязан бояться твоего ухода.

Она закрыла глаза.

Запись продолжалась. Там был смех Даниила, её голос, разговор о моих картах и о том, как легко вызвать во мне чувство вины.

Николь услышала себя со стороны и впервые перестала спорить.

После этого она вернулась в квартиру только за вещами.

Я стоял в дверях и не помогал ей собираться. Не потому, что хотел наказать её. Просто это больше не была моя обязанность.

Она открыла шкаф.

Половина полок опустела ещё до её прихода. Остались только сломанная расчёска, один красный шарф и коробка с фотографиями.

— Ты всё выбросил? — спросила она.

— Нет. Я сложил вещи в кладовую.

— А наши фотографии?

— Забери, если хочешь.

Она взяла один снимок с моря. На нём мы стояли у пирса и смеялись, не зная, что через два года будем говорить друг о друге через адвокатов.

Николь оставила фотографию на комоде.

— Ты больше не любишь меня?

Я долго смотрел на снимок.

— Любовь не даёт человеку права разрушать другого.

Она ничего не ответила.

Когда дверь за ней закрылась, в квартире остался запах её ванильных свечей. Я открыл окна, снял со стены наши фотографии и впервые увидел, сколько места в комнатах занимала не мебель, а постоянное ожидание очередной угрозы.

Через три недели я переехал к Джамалу.

Его квартира была меньше, зато там никто не проверял, как я складываю полотенца.

По утрам я ходил пешком до новой работы в мастерской по ремонту бытовой техники. Я снова начал обедать с сестрой Ольгой и по субботам забирал её восьмилетнюю дочь Лизу из художественной школы.

Однажды в ноябре мы сидели на кухне и рисовали город.

Лиза вывела жёлтые окна, красный автобус и маленького человека с огромной кружкой.

— Это ты? — спросил я.

— Да. Ты теперь улыбаешься, когда пьёшь кофе.

— Раньше не улыбался?

— Раньше ты всё время слушал дверь.

Я замер с карандашом в руке.

Дети иногда видят правду раньше взрослых.

— А теперь?

— Теперь ты слушаешь чайник.

Я рассмеялся. Впервые за много месяцев — легко.

На холодильнике у меня появился её рисунок. Рядом стояла моя старая кружка с керамическим китом, та самая, которую Николь терпеть не могла. В ней я теперь держал не кофе, а карандаши Лизы.

В декабре пришло письмо от Николь.

Она писала, что проходит лечение, что поняла свои ошибки и хочет поговорить без адвокатов.

Внизу была приписка:

«Я всё ещё могу стать той женщиной, в которую ты влюбился».

Я перечитал сообщение один раз и ответил:

«Я желаю тебе стать лучше. Но возвращаться я не буду».

Она написала снова через неделю.

«Ты правда ничего не чувствуешь?»

Я посмотрел на маленький медный ключ, который случайно остался в кармане старого пальто. Когда-то Николь носила такой же на цепочке и убеждала меня, что он символизирует наш дом.

Я положил ключ в коробку с инструментами и закрыл крышку.

Не выбросил.

Просто перестал считать его своим будущим.

Первый снег выпал в январе. Лиза стояла у окна и приклеивала к стеклу бумажную снежинку. Джамал варил суп, в мастерской звенел телефон, а на холодильнике сох рисунок с жёлтыми окнами.

Я налил себе кофе в кружку с керамическим китом.

Обычное молоко всё ещё было вполне нормальным.

Я сделал глоток, посмотрел на снег и понял: иногда человек не уходит от тебя — он просто наконец перестаёт держать тебя в плену.

И впервые в доме стало тихо.