ЧАСТЬ 4

Я забрал телефон у доктора Слоун, но голос на линии уже оборвался.

В гостиной пахло молоком и растопленным воском. За окном стояла чёрная машина, а внутри дома плакал мой сын, которого я увидел впервые всего час назад.

Я позвонил адвокату снова.

— Артём, полиция говорит, что кто-то ссылался на моё распоряжение.

— Не разговаривай с ними один. Я уже вызываю следственную группу и еду к тебе.

— На складе назначена встреча.

— Ты туда не поедешь.

— Если они уничтожат оригинал договора?

— У нас уже есть копии. А если ты поедешь, они получат именно то, что им нужно: твою подпись под их версией событий.

Оливия стояла рядом, обхватив себя руками. На её запястье остался красный след от браслета Ноа.

— Я больше не хочу убегать, — сказала она.

— И не будешь.

— Ты так говоришь, будто можешь всё исправить за один вечер.

— Не могу.

Я посмотрел на спящего ребёнка.

— Но могу хотя бы перестать делать вид, что ничего не происходит.

Через двадцать минут к дому подъехали две машины. Вошли Артём, женщина-следователь и двое сотрудников полиции. Человек у калитки попытался уйти, но его остановили.

Это оказался бывший помощник моей матери, Виктор Ланской.

Он не сопротивлялся. Только всё время повторял:

— Я выполнял поручение.

— Чьё? — спросила следователь.

Виктор молчал.

Пока Артём просматривал документы, мой телефон снова зазвонил. На этот раз мать не стала ждать моего ответа.

— Дилан, ты совершаешь огромную ошибку, — сказала Эвелин.

— Ты подделала подпись Оливии?

— Я защищала семью.

— От моего сына?

— От женщины, которая скрывала его почти три года.

Оливия закрыла глаза, но не отвернулась.

— Ты сама заставила её скрываться, — сказал я.

— Если бы ты не был так одержим своей жалкой независимостью, у тебя не было бы проблем.

— Ты перехватывала мои письма?

— Я не позволяла ей разрушить твою карьеру.

— Ты отправила ей угрозу?

Мать ничего не ответила.

Этой тишины было достаточно.

Вечером следователь включила запись разговора в кабинете доктора Слоун. Мы сидели за одним столом: я, Оливия, Артём и доктор. В динамике звучал мой собственный голос — точнее, голос, который Миранда заставила всех принять за мой приказ.

— Он занят. И просил больше не приходить.

Следователь остановила запись.

— Вы узнаёте голос?

— Нет, — ответил я. — Но теперь понимаю, почему он звучал убедительно.

Артём поставил рядом расшифровку.

— Это не запись вашего голоса. Это монтаж из нескольких деловых разговоров. Эксперт уже подтвердил.

Я слушал собственные слова, вырванные из других дней.

«Я не буду это обсуждать».

«Сделайте так, чтобы вопрос исчез».

«Мне всё равно, кто пострадает».

Когда запись закончилась, я понял, почему Оливия поверила угрозе.

Это был мой голос.

Не мой смысл. Но мой голос.

И я сам дал Миранде достаточно холодных фраз, чтобы из них можно было собрать чудовищного человека.

На следующий день моя мать вызвала меня в свой кабинет. Я пришёл не один. Со мной были Артём, следователь и представитель совета директоров.

Эвелин стояла у окна. На её столе лежал тот самый договор о передаче акций.

Миранда сидела рядом и перебирала пальцами золотую ручку.

— Ты пришёл в сопровождении полиции? — спросила мать.

— Я пришёл забрать свою жизнь.

Миранда усмехнулась.

— Не драматизируй. Оливия действительно скрывала ребёнка.

— Потому что ты убедила её, что я угрожаю ей.

— Она поверила не мне. Она поверила твоему характеру.

Эта фраза попала точнее любой лжи.

Я не стал спорить.

Артём положил на стол заключение эксперта, отчёт о пересылке писем, копию поддельного запроса и расшифровку записи.

— Здесь достаточно, чтобы начать расследование по фактам подделки документов, мошенничества и вмешательства в личную переписку, — сказал он.

Миранда побледнела.

Эвелин впервые перестала держать спину прямо.

— Ты уничтожишь собственную мать? — спросила она.

— Нет.

Я посмотрел на неё спокойно.

— Это сделают твои решения.

Через два дня совет отстранил Миранду от должности. Её счета заморозили до окончания проверки. Моя мать пыталась объявить себя больной, затем звонила журналистам, затем предлагала мне сделку.

Я отказался от всего.

Не от сына.

От сделки.

Компания провела независимый аудит. Оказалось, что Миранда годами переводила деньги через подставные фонды, а Эвелин использовала эти переводы, чтобы скупать доли акционеров. Документы о моём «добровольном» отказе от акций признали поддельными.

Суд назначил матери и Миранде наказание, но я не присутствовал на заседании до конца. Мне не хотелось смотреть, как люди, которых я любил, превращают собственные жизни в руины.

Я просто перестал их спасать.

Самым тяжёлым оказался не суд.

Самым тяжёлым был пустой кабинет Оливии через неделю.

Она переезжала в другой район, ближе к сестре. На стене ещё висили фотографии, но рамка над диваном была снята. В углу стояла колыбель, а на её дне лежал маленький серебряный колокольчик, который Ноа уже научился хватать пальцами.

На ёлке осталась деревянная звезда с трещиной.

— Ты заберёшь её? — спросила Оливия.

Я снял звезду с ветки.

— Она наша.

— Была нашей.

— Может быть, теперь станет его.

Оливия посмотрела на меня.

— Ты не обязан превращать прошлое в семью.

— Я не превращаю. Я начинаю заново.

Первые недели были неловкими. Я учился менять подгузники, греть бутылочку и различать плач от голода и плач от усталости. Однажды я надел подгузник неправильно, и Ноа облил меня с головы до рубашки.

Оливия впервые за долгое время рассмеялась.

— Ты выглядишь ужасно.

— Я только что спас твою дорогую рубашку от катастрофы.

— Ты сам устроил катастрофу.

— Но теперь я участвую.

Это было немного.

Но для нас — почти всё.

Через четыре месяца мы сидели на кухне новой квартиры. За окном шёл первый снег. Ноа лежал на коврике и пытался дотянуться до деревянной звезды, которую я повесил над его кроваткой.

Трещина стала шире. Я хотел заменить её, но Оливия остановила меня.

— Пусть остаётся.

— Она сломана.

— Нет. Она пережила нас.

Я работал теперь в небольшой консультационной фирме, где никто не знал мою мать и никто не звонил мне по ночам с требованием спасти чужие схемы. По утрам я варил кофе, проверял почту и отвозил Ноа к Оливии, если у неё были дела.

На холодильнике висел его рисунок. Три кривые фигуры держались за руки. У одной было слишком много пальцев, у другой вместо головы был круг, а над всеми висело жёлтое солнце.

— Это мы? — спросил я.

Ноа, конечно, ещё не умел отвечать. Оливия улыбнулась.

— Он нарисовал тебя самым высоким.

— А почему у меня зелёные волосы?

— Потому что ты однажды покрасил их пюре из горошка.

Я засмеялся.

В тот вечер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Дилан, я всё ещё твоя мать. Приезжай. Мы можем начать сначала. Ты должен позволить мне увидеть внука».

Я долго смотрел на экран.

Когда-то я бы ответил сразу. Объяснял бы, оправдывался, доказывал, что достоин любви.

Теперь я просто удалил сообщение.

Оливия сидела напротив, укладывая Ноа спать.