ЧАСТЬ 4

— Где вы? — спросил Диего, перезванивая на неизвестный номер.

Ответа не было.

Он позвонил ещё раз.

Потом третий.

Орлов уже набирал номер следователя, а бухгалтер лихорадочно закрывал папки и фотографировал каждую страницу. Люсия проснулась и заплакала. Я отошла к окну, прижала её к себе и впервые за весь день позволила себе заплакать тоже.

Не от страха.

От усталости.

На следующий день мы узнали, что бывший финансовый директор, Павел Миронов, жил в маленьком посёлке в часе езды от города. Он не скрывался от закона. Он скрывался от Тересы.

Диего нашёл его в мастерской, где пахло машинным маслом и свежими опилками.

— Я думал, она вас убьёт, — сказал Павел.

— Она уже пыталась убить нашу семью, — ответил Диего.

Павел вынул из металлического шкафчика флешку и старый диктофон.

— Ваш отец записал разговор за неделю до смерти. Я сделал копию, когда понял, что Тереса подменяет документы.

— Почему вы молчали?

Павел посмотрел на него.

— Потому что у меня тоже была семья.

Запись прослушали в кабинете следователя.

Голос отца Диего звучал хрипло, но уверенно.

— Тереса, ты не имеешь права распоряжаться долями детей.

— Я распоряжаюсь тем, что построила вместе с тобой.

— Ты уже вывела деньги.

— Я верну их, когда Диего станет настоящим мужчиной.

— Диего не обязан становиться похожим на тебя.

После короткой паузы Тереса сказала:

— Если у него родится девочка, я заберу всё. Он будет слишком занят женой и ребёнком, чтобы сопротивляться.

Диего остановил запись.

Он сидел неподвижно.

Ему пришлось услышать собственную мать не через мои пересказы, не через бухгалтерские таблицы и не через чужие обвинения.

Он услышал её сам.

И понял, что все эти годы защищал не семью, а её право лгать ему.

— Она говорила это, — прошептал он. — Она действительно это сказала.

— Да, — ответил следователь. — И сказала это сама.

В тот же вечер Тереса позвонила Диего сорок два раза.

Он не отвечал.

Потом пришли сообщения.

«Ты обязан приехать».

«Они используют тебя».

«Я твоя мать».

А потом одно короткое: «Отдай карту памяти, и я всё исправлю».

Диего показал его мне.

— Она всё ещё думает, что может договориться.

— Потому что ты раньше всегда позволял ей это делать.

Он кивнул.

Через два дня суд наложил арест на счета и имущество, купленное на деньги фабрики. Тересе запретили приближаться к нашему дому. Началось расследование по факту мошенничества, подделки документов и хищения.

Я не присутствовала на первом заседании.

У меня была Люсия, шов, бессонные ночи и детская, которую нужно было вернуть нашей дочери.

Мы не стали снова красить стены сразу. Сначала вызвали специалистов, сняли повреждённый слой и нашли под ним мои бугенвиллии. Краска не уничтожила их полностью. На одной стене сохранились тонкие розовые лепестки.

Пустую комнату Тересы мы оставили нетронутой.

Её вещи забрала сестра. На подоконнике осталась только фотография, где Диего мальчиком стоит рядом с отцом у первого цеха. Тереса на снимке улыбалась, но теперь я видела в этой улыбке не тепло, а привычку держать всё под контролем.

Самым тяжёлым оказался не суд.

Самым тяжёлым было утро, когда Диего снял со стены стул с фамилией Кастаньеда и поставил его в гараж.

— Я не хочу, чтобы Люсия росла с ощущением, будто ей нужно заслужить право быть моей дочерью, — сказал он.

— Ей этого никогда не придётся делать.

— А мне придётся заслужить право быть её отцом.

Он говорил это не мне.

Он говорил это себе.

Через три месяца мы переехали в небольшой дом на окраине города. Я снова начала работать удалённо, делала упаковки для местной пекарни и рисовала детские книги. Диего продал часть машин, чтобы выплатить зарплаты сотрудникам фабрики, пока расследование не закончилось.

Он больше не называл предприятие семейным наследством.

Он называл его работой, которую нужно честно сохранить для тех, кто там работает.

Люсия росла быстро. В пять месяцев она уже тянулась к солнечным пятнам на полу и смеялась, когда я делала вид, будто не могу найти её за занавеской.

Однажды зимой она показала пальцем на стену.

Там висела моя новая картина: розовые бугенвиллии на светлом фоне.

— Цветы, — сказала я.

Диего улыбнулся.

— Когда-нибудь она сама нарисует рядом что-нибудь своё.

— И никто не перекрасит это без её разрешения.

Он взял меня за руку.

— Никто.

Весной пришло письмо от Тересы.

Она писала, что лечение помогло ей всё переосмыслить. Что скучает по сыну. Что хочет увидеть внучку. Что готова подписать любые бумаги, если мы позволим ей вернуться хотя бы на один вечер.

В конце была фраза: «Я всё равно твоя мать».

Диего прочитал письмо дважды.

Потом положил его в ящик.

— Ты хочешь ответить? — спросила я.

— Да.

Он взял ручку и написал всего одну строку: «Ты моя мать, но это больше не даёт тебе права входить в нашу жизнь».

Письмо мы отправили без злости.

Просто поставили точку.

Через год после рождения Люсии мы вернулись в старый дом. Суд разрешил нам забрать оставшиеся вещи. Детская уже была светлой. На стенах появились новые бугенвиллии, а рядом висел рисунок Люсии — неровный круг, похожий на солнце, и несколько зелёных линий.

На полке стояла та самая маленькая латунная дверца, снятая со стены. Я оставила её как напоминание не о Тересе, а о том дне, когда я впервые перестала сомневаться в себе.

Диего вошёл с коробкой игрушек.

— Что будем делать с этим? — спросил он, показывая на дверцу.

— Оставим.

— Зачем?

Я провела пальцем по царапине на металле.

— Чтобы Люсия однажды спросила. И чтобы я рассказала ей, что её не спрятали в этой семье. Её выбрали.

За окном пошёл первый снег.

Люсия сидела на ковре и пыталась наклеить бумажную звезду на свою картину. Она испачкала ладонь жёлтой краской и оставила отпечаток на белой стене.

Я посмотрела на него.

Диего напрягся.

— Я сейчас вытру.

— Не надо.