ЧАСТЬ 4 — Я вошла в штаб самого опасного человека Чикаго, а после первой проверки его люди перестали улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение дважды.

Потом подняла глаза на Доминика.

— Нам нельзя ехать на склад.

— Если я не приеду, Антонио начнёт убивать людей.

— Если вы приедете, он получит ровно то, чего хочет.

Рэймонд усмехнулся.

— Вы всё ещё думаете, что контролируете ситуацию?

Я посмотрела на него.

— Нет. Я думаю, что вы давно её не контролируете.

В коридоре зазвонили сразу три телефона.

Охрана докладывала о незнакомой машине у восточного въезда, о пропавшем сотруднике связи и о том, что камеры в гараже снова перестали отвечать.

Доминик выхватил свой телефон.

— Перекройте здание. Никого не выпускать.

— Уже поздно, — сказал Рэймонд.

Он попытался шагнуть к двери, но я встала перед ним.

— Вы останетесь здесь.

— Уберите руки, девочка.

— Я не девочка.

Он двинулся первым. Рэймонд был тяжелее меня почти вдвое, однако я знала, куда он перенесёт вес. Через секунду он оказался на коленях, а я прижала его запястье к полу.

Доминик смотрел на него с таким выражением, будто впервые видел не верного товарища, а незнакомца.

— Я доверял тебе, — сказал он.

— Вы доверяли тому, кем я хотел казаться.

— Ты убил моих людей.

— Я спасал семью.

— Нет, — тихо ответил Доминик. — Ты спасал свою власть.

Адвокат Доминика, Эдвард Лейн, приехал через двадцать минут. Он вошёл в кабинет с разбитым телефоном в руке и каплями дождя на лацкане.

— Я не буду защищать его, — сказал Эдвард, даже не сняв пальто.

Рэймонд засмеялся.

— Ты получил от меня половину клиентов.

— А теперь понял, какой ценой.

Эдвард положил на стол флешку и папку с банковскими выписками.

— Материалы уже у следователей. Переводы, записи, подставные компании, данные о трёх убийствах. Если Антонио появится, его тоже задержат.

Доминик посмотрел на меня.

— Вы всё подготовили заранее?

— Я готовлюсь не к победе. Я готовлюсь к тому, что кто-нибудь решит, будто ему всё сойдёт с рук.

Через час мы услышали, как внизу распахнулись ворота.

Антонио приехал не один. Две машины остановились у главного входа, но внутрь вошёл только он. На нём было тёмное пальто, мокрые волосы прилипли ко лбу, а на левой щеке виднелся тонкий шрам.

Он остановился, увидев Рэймонда в наручниках.

— Ты обещал, что он будет свободен.

— А ты обещал не трогать моих людей, — ответил Доминик.

Антонио улыбнулся.

— Всё ещё играешь в хозяина?

— Я не играю.

— Ты забрал моё имя.

— Ты сам исчез.

— Потому что ты приказал меня убрать.

Доминик побледнел.

— Это ложь.

Я положила на стол распечатку.

— Приказ был подделан Рэймондом. Он отправил Антонио подальше, чтобы использовать ваше соперничество. Семь лет он переводил деньги с ваших счетов, а теперь хотел столкнуть вас лбами.

Антонио прочитал документ. Его пальцы задрожали.

Рэймонд вдруг рассмеялся.

— Наконец-то вы услышали это от неё? Она тоже использует вас. Думаете, случайно нашла всё за один день?

Антонио посмотрел на меня.

— Кто вы?

— Человек, которого наняли, чтобы выжить вашему брату.

— А зачем вы спасли его?

— Потому что моя работа — защищать людей, а не решать, заслуживают ли они жизни.

В комнате повисла пауза.

Антонио медленно опустил руку к карману.

Доминик напрягся.

Я тоже.

— Не надо, — сказала я.

— Он разрушил мою жизнь.

— И если вы убьёте его, он разрушит ещё и вашу.

Антонио сжал пальцы, но оружия не достал.

Снаружи завыли сирены.

Следователи вошли через главный вход, а за ними — сотрудники прокуратуры. Рэймонд попытался вырваться, но Доминик сам отступил в сторону, позволив надеть на него наручники.

— Доминик, — прошептал Рэймонд. — Ты не можешь отдать меня им.

— Я уже отдал тебе одиннадцать лет доверия.

— После всего, что я сделал для тебя?

— Именно после этого.

Когда Рэймонда увели, Доминик остался у окна. Внизу мигали красные огни, дождь стекал по стеклу, а на столе всё ещё стояла его чёрная чашка.

Он взял её и долго смотрел на серебряную ложку.

— Я никогда не замечал, как она лежит, — сказал он.

— Поэтому вы чуть не умерли из-за неё.

— А вы заметили.

— Я замечаю то, что другие считают неважным.

Он кивнул.

— Вы увольняетесь?

Я посмотрела на людей в коридоре, на разбитое окно и на пустой стул Рэймонда.

— Да.

— Я могу удвоить оплату.

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чём?

Я достала из кармана латунную пластинку с номером семь. Сначала хотела передать её следователям, но Эдвард сказал, что уже снял копию и оригинал можно оставить как вещественное напоминание.

— В том, что я больше не хочу жить там, где безопасность зависит от того, кто первым предаст.

Доминик не стал спорить.

Через несколько дней он дал показания. Потом ещё раз. И ещё. Его счета проверяли, склады опечатывали, а все люди Рэймонда проходили допросы.

Самое странное произошло в маленькой комнате для прослушивания.

Следователь включил запись, на которой Рэймонд говорил: «Если Наоми начнёт мешать, уберите её первой».

Доминик сидел напротив динамика и слушал молча.

Когда запись закончилась, он спросил:

— Это действительно сказал он?

— Да, — ответил следователь.

— Я узнаю его голос.

Он опустил голову.

Я видела, как человек впервые слышит собственные годы рядом с предательством и понимает: он сам не хотел слушать.

Рэймонд лишился всего, что считал своим. Его признали виновным в организации покушений, финансовых махинациях и убийствах троих охранников. Антонио заключил соглашение со следствием и рассказал, как Рэймонд подделал приказ о его устранении.

Доминик не присутствовал на оглашении приговора.

Он сказал, что не хочет больше сидеть в первом ряду чужой трагедии.

Через месяц он продал здание и закрыл большую часть подпольных дел. Я не спрашивала, стал ли он лучше. Люди редко меняются за одну ночь.

Но однажды он позвонил мне и сказал:

— Я нанял обычную охрану. Людей, которые умеют говорить «нет».

— Тогда, возможно, вы действительно чему-то научились.

— Вы могли бы остаться консультантом.

— Нет, Доминик.

Он помолчал.

— Я понимаю.

Это был первый раз, когда он не попытался спорить.

Через три месяца я переехала в Милуоки.

Сняла небольшую квартиру над пекарней.

По утрам меня будил запах корицы, а не рации и выстрелы.

Я устроилась инструктором по безопасности в центре подготовки водителей. Учила людей замечать выходы, проверять замки и не оставлять ключи в машине.

По вечерам ко мне приезжала младшая сестра Эмма с шестилетним сыном Лукой.

Лука рисовал на кухне, высунув кончик языка от старания. На его рисунках дома всегда имели слишком много окон, а люди — огромные ладони.

Однажды он протянул мне лист.

— Это ты, тётя Наоми.

На рисунке я стояла перед высоким домом, а в руке держала маленький золотой круг.

— Что это?

— Твой щит.

Я улыбнулась.

— Похоже на пластинку.

— Она защищает от плохих людей?

Я посмотрела на латунную пластинку с номером семь, лежавшую на полке возле ключей.

— Нет, — сказала я. — Она напоминает, что плохих людей нужно вовремя замечать.

Зимой выпал первый снег.

Я шла по улице с бумажным пакетом тёплых булочек, когда телефон снова зазвонил.

Номер был неизвестным, но я сразу узнала голос.

— Наоми, — сказал Доминик. — Я знаю, что ты не хочешь возвращаться. Просто выслушай.

— Я слушаю.

— Мне нужна помощь с одним делом. Не охрана. Только совет.

— Нет.

— Ты даже не спросишь, о чём речь?

— Нет.

Он тяжело выдохнул.

— Я изменился.

— Возможно.

— Тогда почему ты не веришь?

Я остановилась у витрины, где отражались падающий снег и моё спокойное лицо.

— Потому что вера — это не обязанность. Её заслуживают поступками, а не просьбой по телефону.

На другом конце стало тихо.

— Я скучаю по вашим замечаниям, — сказал он наконец.

— Это не причина возвращать меня туда, откуда я ушла.

— Береги себя.

— Теперь умею.

Я отключила звонок.

В тот вечер Лука снова пришёл ко мне. Он прикрепил свой рисунок к холодильнику магнитом в форме жёлтого автобуса. Потом заметил латунную пластинку на полке.

— Ты всё ещё хранишь свой щит?

— Да.

Я взяла её в ладонь. Металл был холодным, но уже не казался тяжёлым. Когда-то этот маленький круг означал чужую власть, тайные приказы и смерть, спрятанную за привычной чашкой кофе.

Теперь он был просто напоминанием о том дне, когда я вошла в комнату и не позволила чужому смеху решить, кто я.

Я положила пластинку рядом с рисунком Луки.

Снаружи начинался снег.

А внутри впервые было тихо.

Я больше никого не охраняла от последствий его собственного выбора.