ЧАСТЬ 4

…На рассвете мы выехали из Керетаро.

Дорога на север была разбита дождями, колёса кареты проваливались в грязь, а мокрые ветви хлестали по окнам так, будто кто-то пытался нас остановить.

Себастьян почти не говорил.

Он держал на коленях кожаную папку с медной застёжкой, ту самую, к которой в соборе протянул руку. Я сидела напротив и видела, как он снова и снова перечитывает список пропавших рабочих.

— Вы думаете, они погибли? — спросила я.

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

— Если бы управляющий хотел скрыть смерть, он оставил бы тела. Ему нужны живые свидетели, которых можно заставить молчать.

Колёса скрипнули.

Я сжала подлокотник.

— Тогда нам нужно спешить.

— Нам? — Себастьян поднял взгляд.

— Я обнаружила эти записи. Я поеду с вами.

— Это опасно.

— Опаснее было бы снова запереть меня в библиотеке и сделать вид, что я ничего не понимаю.

На его лице появилась почти незаметная улыбка.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, которые пытаются вас защитить?

— Только с теми, кто не слушает с первого раза.

К вечеру мы добрались до северной шахты. Над входом висел колокол, покрытый ржавчиной. Он раскачивался на ветру и глухо ударял сам о себя.

Управляющего там не было.

Зато в конторе нас встретили перепуганные рабочие. Они прятали глаза, когда Себастьян спрашивал о книгах выплат.

— Нам приказали молчать, — наконец сказал старый шахтёр Томас.

— Кто приказал? — спросил маркиз.

Томас посмотрел на меня.

— Люди вашего двоюродного брата, дона Эстебана.

Себастьян побледнел.

Я вспомнила подписи в бухгалтерских книгах. Они повторялись на накладных, которые отец пытался спрятать.

— Эстебан связан с моим отцом, — сказала я. — Они не просто крали серебро. Они хотели показать, что вы разорены, а потом выкупить шахты за бесценок.

В этот момент снаружи раздался выстрел.

Рабочие пригнулись.

Себастьян выхватил пистолет и заслонил меня плечом.

— Оставайтесь здесь.

— Даже не думайте.

Мы выбежали во двор и увидели всадника, мчавшегося к дороге. Томас указал на сарай.

— Там держат остальных!

За дверью мы нашли шестерых рабочих, связанных верёвкой. Среди них был писарь шахты, которому управляющий приказал переписать книги. В его кармане лежал обрывок с печатью Эстебана.

— Он уехал в поместье де ла Гарса, — прошептал писарь. — Хотел забрать последнюю книгу и заставить вашего отца подписать продажу земель.

Себастьян посмотрел на меня.

— Ваш отец согласился?

Я закрыла глаза.

Передо мной возник его кабинет, исцарапанный стол, разбитая спица веера Изабеллы, рука матери над моим договором.

— Он согласится на всё, если решит, что сможет вернуть себе власть.

Мы вернулись в Керетаро ночью.

В доме де ла Гарса горели все окна. Отец метался по кабинету, мать сидела у стены, а Изабелла стояла возле шкафа с открытыми дверцами.

На столе лежала последняя бухгалтерская книга.

— Вы опоздали, — сказал отец. — Эстебан уже заключил соглашение о продаже.

Себастьян поставил на стол нотариальный документ.

— Продажа незаконна. Рабочие найдены, книги восстановлены, а ваша подпись на разрешении поддельна.

Отец взглянул на бумаги и вдруг рассмеялся.

— Вы думаете, один договор спасёт вас?

— Нет, — ответила я. — Спасут все ваши слова.

Я кивнула Марии, которая приехала с нами и держала небольшой деревянный ящик.

Внутри оказался медный цилиндр с восковой записью. Оказывается, писарь спрятал его в шахтёрской часовне: Эстебан записывал разговоры, когда заставлял управляющего перечислять деньги.

Мы прослушали запись в присутствии городского судьи и двух нотариусов.

Голос Эстебана прозвучал из цилиндра глухо, но отчётливо.

— Когда маркиз женится на Изабелле, Валентину отправят подальше. Её расчёты мы назовём безумием, а земли перейдут к нам.

Потом раздался голос моего отца.

— Главное, чтобы Себастьян не увидел настоящий договор.

Я смотрела на отца и впервые слышала его не как властного хозяина дома, а как испуганного человека, который сам загнал себя в ловушку.

Судья приказал арестовать Эстебана и управляющего. Отцу предъявили обвинения в подделке документов и соучастии в краже. Мать не была заключена под стражу, но ей пришлось передать следствию все письма и счета.

Изабелла стояла у окна.

— Ты довольна? — спросила она меня.

— Нет.

— Почему тогда ты молчишь?

— Потому что я больше не хочу спасать вас от последствий ваших решений.

Она отвернулась.

Через два дня адвокат отца пришёл к нам в гостиницу. У него дрожали руки.

— Дон Родриго требует встречи с вами.

— Он может говорить с судьёй.

— Он утверждает, что вы обязаны ему помочь.

— Я обязана только себе не возвращаться туда, где меня вычёркивали из собственной жизни.

Адвокат долго смотрел на меня, затем снял перчатки.

— Я отказываюсь вести его дело, — сказал он. — Он солгал мне так же легко, как лгал вам.

Через неделю в доме де ла Гарса устроили опись имущества. Я приехала туда утром, чтобы забрать книги.

В моей бывшей комнате уже не было кровати, картин и занавесок. На подоконнике осталась только маленькая засохшая веточка апельсинового цвета — та самая, которую я держала в соборе. Я забрала её, завернула в чистую бумагу и положила в дорожный сундук.

В кабинете отца я увидела Изабеллу.

Она сидела на полу среди пустых ящиков.

— Он обещал, что я стану маркизой, — сказала она.

— Он обещал это не тебе. Он обещал это своей жадности.

— А ты? Ты теперь счастлива?

Я подумала о Себастьяне, который в этот момент проверял счета шахты вместе с рабочими, не спрашивая, кто из них когда-то выступал против него.

— Я впервые не боюсь завтрашнего дня.

Изабелла опустила голову.

Я не обняла её.

Но и не отвернулась.

Прошло три месяца.

Мы переехали в небольшую усадьбу у реки, где окна выходили на поля и дальние горы. Себастьян предложил мне управлять хозяйством, и я согласилась не как жена, получившая подарок, а как человек, чьи способности наконец признали.

По утрам я проверяла зерновые ведомости, потом шла в школу для детей рабочих. По вечерам мы с Себастьяном сидели на веранде, а между нами лежала раскрытая книга счетов.

— Вы всё ещё ищете ошибки даже в моих письмах? — спросил он однажды.

— Только если вы снова поставите дату не на той странице.

Он рассмеялся.

Этот звук казался мне невероятным. В Керетаро все говорили, что маркиз не умеет смеяться. Просто рядом с теми людьми ему не хотелось.

На четвёртом месяце у нас родилась дочь.

Мы назвали её Еленой, хотя я долго боялась услышать в этом имени голос матери. Но ребёнок не виноват в чужой жестокости, и имя можно наполнить новым смыслом.

Когда Елене исполнилось пять лет, она нарисовала нашу усадьбу. Дом получился кривым, солнце занимало половину листа, а у реки стояли три фигурки: она, я и Себастьян.

— Почему у тебя в руках веточка? — спросил он.

Дочь посмотрела на мой письменный стол.

На нём под стеклом лежал засохший апельсиновый цвет.

— Мама говорит, что некоторые вещи выглядят сломанными, но всё равно помнят весну.

Я отвернулась к окну, чтобы они не увидели слёз.

Зимой пришло письмо от Изабеллы.

Она писала, что отец умер до окончания разбирательства, мать уехала к родственникам, а сама она работает в монастырской школе и больше не носит дорогих платьев.

В конце стояла одна просьба: позволю ли я ей приехать и поговорить.

Я ответила через неделю.

«Приезжайте, если хотите говорить не о том, что я вам должна, а о том, что вы сделали».

Она приехала в первый снег.

Изабелла стояла у ворот без украшений, в простом коричневом плаще. Её лицо стало тоньше, но взгляд впервые был честным.

— Я не прошу вернуть прошлое, — сказала она.

— Его всё равно нельзя вернуть.

— Я завидовала тебе.

— Мне?

— Твоей способности не нуждаться в чужом одобрении. Я думала, что украду твою жизнь и стану счастливее. Но чужая жизнь не подходит по размеру.

Я молчала.

— Ты можешь меня простить? — спросила она.

Я посмотрела на снег у её сапог.

— Я могу перестать ждать от тебя нового предательства. Для начала этого достаточно.

Она кивнула.

Мы выпили чаю на кухне. Не обнялись. Не стали притворяться сёстрами из старой семьи.

Но впервые говорили без страха.

Годы спустя от отца пришло последнее письмо, переданное через тюремного писаря. Он просил меня подписать заявление, которое могло смягчить ему наказание.

Я прочитала письмо до конца.

Потом сложила его и убрала в огонь.

Себастьян ничего не спросил.

Он просто положил ладонь поверх моей.

— Ты уверена?

— Да.

— Не чувствуешь вины?

Я посмотрела на дочь, которая сидела у окна и рисовала апельсиновое дерево.

— Вину должен чувствовать тот, кто сделал выбор. Я слишком долго платила за чужие решения.

В тот вечер выпал первый снег.

Я вышла на веранду и достала из кармана засохшую веточку. Она стала почти хрупкой пылью, но один белый лепесток всё ещё держался на тонком стебле.

Елена подбежала ко мне.