ЧАСТЬ 4

Я не видел Лукрецию со дня её шестнадцатилетия.

Это имя ударило сильнее, чем любая пуля.

— У меня нет дочери, — сказал я, но голос предал меня.

Изабелла молчала в телефоне несколько секунд.

— Вот почему я не сказала тебе раньше.

Марко перестал вырываться. Валентина медленно сняла ожерелье и положила его на стол.

— Данте, о чём она говорит?

Я смотрел на медную застёжку, на папку, на поддельные подписи и на лицо человека, который двенадцать лет был моей правой рукой.

Лукреция родилась до моего брака с Изабеллой. Её мать, Элена, погибла при пожаре, который официально признали несчастным случаем. Я тогда решил, что ребёнок станет мишенью для моих врагов, и отправил девочку к сестре Элены в северный город.

Я платил за её обучение.

Писал письма.

Но ни разу не приехал.

Марко убедил меня, что Лукреция не хочет меня видеть. Изабелла иногда спрашивала о ней, а я отвечал, что всё под контролем.

Под контролем.

Это слово вдруг стало отвратительным.

— Что с ней? — спросил я.

— Она совершеннолетняя, — ответила Изабелла. — И жива. Но Марко нашёл её раньше нас. Он узнал адрес из старых платёжных ведомостей.

Марко усмехнулся.

— Я всего лишь хотел поговорить с ней.

Антонио толкнул его к стене.

— Ты нанял людей у её дома.

— Чтобы напугать Данте, — выкрикнул Марко. — Если бы он подписал передачу долей, девочка осталась бы в покое.

У меня подогнулись колени.

Я сел на край стола и впервые за много лет не смог спрятать руки. Пальцы дрожали так сильно, что медная ласточка зазвенела о дерево.

— Где она? — спросил я.

Изабелла назвала адрес старой станции на окраине города.

— Я отвезла Лукрецию туда два часа назад. Она сама решила, хочет ли увидеть тебя.

— Почему ты не сказала мне о ней раньше?

— Потому что ты должен был узнать не только о дочери. Ты должен был понять, что я защищала её от твоей власти так же, как когда-то защищала от неё тебя.

Валентина отвернулась. На её шее осталась красная полоса от цепочки.

— Я не знала, что Марко использовал мою семью, — сказала она. — Но я знала, что ты лжёшь Изабелле. Этого достаточно, чтобы мне не искать оправданий.

Я посмотрел на Марко.

— Ты хотел мои предприятия?

— Я хотел порядок! — закричал он. — Ты стал слабым из-за неё. Изабелла заставляла тебя сомневаться. Валентина должна была стать новой хозяйкой дома, а я — человеком, который всё держит в руках.

— Ты хотел не порядок. Ты хотел, чтобы каждый в этом городе зависел от тебя.

София собрала документы.

— Все переводы можно отменить. Но только если вы подпишете отказ от личного контроля над фондами.

— И кто будет управлять ими?

— Совет сотрудников, вдов и владельцев малых долей, — ответила она. — Изабелла подготовила его заранее.

Я представил, что останется от меня, если я подпишу. Не двадцать три предприятия. Не девять союзов. Не тысяча семьсот людей, которые ждали приказа.

Останется мужчина, который вернулся домой к пустой кровати и понял, что пустоту создал собственными руками.

— А если я откажусь? — спросил я.

София положила передо мной последний лист.

— Тогда документы уйдут всем владельцам долей, и Марко потеряет всё вместе с вами.

Марко бросился к папке, но Валентина встала между ним и столом.

— Не трогай её.

Он посмотрел на неё с ненавистью.

— Ты выбрала их?

— Я выбрала не быть твоим прикрытием.

Это было единственное обвинение, которого он не ожидал услышать.

Я подписал первый лист.

Потом второй.

На третьем моя рука остановилась.

— Здесь есть условие, — сказал я.

София кивнула.

— Изабелла потребовала, чтобы вы передали ей право закрыть тайную квартиру и распорядиться всем, что там находится.

Я вспомнил комнату восемьсот четырнадцать, ожерелье, выключенный телефон и два дня, которые я считал своей свободой.

— Что там находится?

— Только ваши письма, — ответила Валентина. — Те, что вы писали Изабелле и не отправляли.

Я подписал.

На станции пахло машинным маслом и горячим металлом. Изабелла стояла у скамьи, а рядом с ней была девушка с короткими тёмными волосами. Ей исполнилось двадцать два. На шее у неё висел старый медальон Элены.

Лукреция посмотрела на меня без страха.

Это оказалось страшнее ненависти.

— Ты Данте? — спросила она.

— Да.

— Изабелла сказала, что ты придёшь не приказывать.

Я кивнул.

— Я пришёл просить.

— О чём?

Я хотел сказать, что я твой отец. Хотел объяснить пожар, письма, угрозы, Марко, годы молчания. Но каждое объяснение звучало бы как очередная попытка поставить себя в центр.

— Дай мне возможность узнать тебя, — сказал я. — Не сегодня, если не хочешь. Не завтра. Когда решишь сама.

Лукреция посмотрела на Изабеллу.

— А она останется?

Изабелла не ответила за меня.

Я сам сказал:

— Она ничего мне не должна.

— Это не то, что я спросила.

Я посмотрел на Изабеллу. На её лице не было прежней мягкости, но и жестокости не было. Только усталость женщины, которая слишком долго несла мой страх вместо меня.

— Она останется рядом с тобой, если ты попросишь, — ответил я. — Даже если больше никогда не вернётся ко мне.

Лукреция сжала медальон.

— Тогда можешь сесть.

Я сел на холодную скамью напротив неё.

Изабелла осталась стоять.

— Ты подписал документы? — спросила она.

— Все.

— Марко?

— Его люди отказались выполнять его распоряжения. Деньги вернутся в фонды. Валентина передаст своей семье документы и уйдёт из наших дел.

Валентина ждала у выхода станции. Я не стал просить её остаться. Она сняла ожерелье, которое я подарил ей, и положила на металлический стол рядом с медной ласточкой.

— Я была частью твоей лжи, — сказала она. — Но не стану частью её продолжения.

— Береги себя.

— Научись сначала беречь тех, кто рядом.

Она ушла, не обернувшись.

Марко потерял не только деньги. Люди, которым он приказывал, увидели, что за ним ничего нет. Его имя исчезло с дверей предприятий в тот же день, когда совет подписал новые правила управления. Никто не посадил его в клетку и не произнёс громких речей. Он просто остался без тех, кого считал своими руками.

Для человека вроде Марко это было страшнее решётки.

Я тоже потерял многое.

Дом перестал быть штабом.

Имя перестало открывать двери.

А Изабелла не вернулась ко мне.

Она сняла для себя небольшую квартиру рядом с матерью и продолжила руководить фондом. Мы встречались только по вопросам Лукреции. Иногда она отвечала на мои сообщения. Иногда нет. Я учился выдерживать это без приказов и требований.

Через три недели она передала мне конверт из тайной квартиры. Внутри лежали мои неотправленные письма.

Я прочитал первое.

В нём я писал, что боюсь однажды стать похожим на отца.

Изабелла сохранила его одиннадцать лет.

На полях она оставила одну строчку: «Ты знал, кем не хочешь быть. Но этого мало».

Я не стал спорить.

На станции Лукреция всё ещё держала медальон матери. Я сидел рядом и рассказывал ей не о своей власти, а о том, как в детстве боялся грозы и прятался под лестницей.

Она слушала, не улыбаясь.

Потом спросила:

— А Изабелла правда починила тебе ласточку?

Я посмотрел на медную скрепку в ладони.

— Да.

— Тогда отдай её мне.

Я протянул ей маленькую фигурку.

Лукреция прикрепила ласточку к медальону Элены, и крыло, которое я когда-то выпрямил, блеснуло под жёлтым светом станции.

Изабелла стояла в нескольких шагах и молча смотрела на нас.

Я не пошёл к ней.

Она сама подошла, взяла мою руку и вложила в неё последнюю страницу списка — ту, где стояли сто семнадцать дат.

— Не выбрасывай, — сказала она.