ЧАСТЬ 4 — Я встретил девочку, которая назвала меня своим отцом, но когда она произнесла имя её матери, мой друг побледнел

ЧАСТЬ 4

…а у моей матери, в старом металлическом шкафу, который она не открывала почти десять лет.

Адвокат Артура позвонил ещё трижды, пока мы ехали из клиники.

Я не отвечал.

На четвёртый звонок Ана сама взяла мой телефон.

— Говорите.

— Госпожа Моралес, ваш бывший знакомый предлагает мирное соглашение. Он готов вернуть часть денег и признать отцовство Диего, если вы откажетесь от заявления.

— От какого заявления?

— От заявления о подделке документов и незаконном присвоении средств.

Ана посмотрела на меня.

— Передайте ему, что мы ничего не отзываем.

— Вы понимаете, что дело может затянуться?

— Девять лет уже затянулись, — сказала она и отключилась.

У меня в груди впервые за этот день стало чуть свободнее.

Но спокойствие длилось недолго.

Когда мы приехали к моей матери, у ворот стоял чёрный автомобиль Артура. Двигатель работал, хотя самого его внутри не было.

Роса ждала нас на крыльце.

В руках она держала связку ключей и тот самый узкий кухонный передник с вышитой белой птицей, который всегда надевала, когда нервничала.

— Он приходил час назад, — сказала мать.

— Что хотел?

— Забрать коробку.

— Ты ему её отдала?

Роса покачала головой.

— Я сказала, что больше ничего ему не отдам.

Она провела нас в гостиную и достала из шкафа плоскую жестяную коробку. На крышке сохранился рисунок с апельсинами, выцветший от времени.

— Артур принёс мне её девять лет назад, — сказала мать. — Сказал, что это твои письма Ане и что ты не хочешь их видеть. Я не поверила, но тогда ты был взрослым мужчиной и сам сказал, что не желаешь о ней говорить.

— Я этого не говорил.

— Теперь я знаю.

В коробке лежали конверты. На некоторых были мои почерки, на других — почерк Аны. Роса достала самый нижний конверт.

— Я не открывала их. Просто спрятала, потому что чувствовала: тут что-то неправильно.

Я взял его. Бумага стала ломкой по краям.

На лицевой стороне было написано: «Диего. Если ты всё ещё хочешь знать правду».

Внутри лежала записка Аны.

«Я не знаю, почему ты молчишь. Но если ты когда-нибудь захочешь увидеть ребёнка, я не буду закрывать дверь».

Я перечитал её дважды.

Потом прижал письмо к столу.

Камила стояла рядом и смотрела на меня.

— Папа, ты плачешь?

— Немного.

— Из-за того, что письмо старое?

— Из-за того, что оно слишком долго лежало закрытым.

В тот вечер Артур сам приехал к моему дому.

Он выглядел старше, чем утром. Под глазами залегли тени, рубашка была застёгнута на разные пуговицы, а в руках он держал папку адвоката.

— Я хочу поговорить без крика, — сказал он.

— Тогда говори.

Ана осталась в доме вместе с Камилой. Роса стояла у окна. Я вышел на крыльцо, и дверь за моей спиной закрылась.

Артур протянул папку.

— Я могу всё исправить.

— Ты не можешь вернуть девять лет.

— Могу вернуть деньги.

— Деньги вернутся на счёт Камилы.

— А ты откажешься от обвинения?

— Нет.

Он сделал шаг ближе.

— Диего, я был молодым и боялся.

— Тебе было двадцать четыре, когда родилась Камила. В двадцать четыре человек уже понимает, что нельзя красть чужую жизнь.

— Я любил Ану.

— Любовь не прячет письма.

— Я думал, ты всё равно её бросишь.

— Тогда почему ты не дал мне решить самому?

Артур открыл рот, но ответа не нашёл.

Из дома донёсся голос адвоката, который приехал вместе с ним. Он попросил Артура войти. Тот раздражённо обернулся.

— Вы сказали, что свидетелей не будет.

— Я сказал, что встреча будет частной, — ответил адвокат. — Но вы не сказали мне, что госпожа Моралес и ребёнок находятся внутри.

Артур побледнел.

— Вы должны быть на моей стороне.

— Я на стороне закона и фактов. После того как вы скрыли от меня существование записи, я больше не могу вас представлять.

Артур уставился на него.

— Вы отказываетесь?

— Да.

Это было первое мгновение, когда Артур понял, что больше не управляет разговором.

Через два дня, в кабинете следователя, ему включили его собственную запись.

Артур сидел напротив меня, зажав пальцы между коленями. Ана была рядом, а на столе лежала папка с результатом анализа родства.

— Вы подтверждаете, что голос на записи принадлежит вам? — спросил следователь.

— Да.

— Вы подтверждаете, что забирали письма, подделывали сообщения и знали о ребёнке?

Артур посмотрел на меня.

— Да.

— Вы подтверждаете, что сняли деньги со счёта, открытого для медицинских расходов Камилы?

Он опустил голову.

— Я собирался вернуть.

— Когда?

Артур ничего не ответил.

Следователь включил запись.

Из динамика прозвучал молодой голос Артура:

— Если они снова встретятся, я потеряю всё.

Артур вздрогнул.

— Вы слышите себя? — спросила Ана.

Он закрыл глаза.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Оно зашло ровно туда, куда ты его вёл, — сказала она.

Я не испытывал торжества. Только усталость.

Когда мы вышли из кабинета, Ана остановилась у ступеней.

— Ты в порядке?

— Не знаю.

— Ты имеешь право злиться.

— Я злюсь. Но больше всего мне жаль того Диего, который девять лет думал, что его легко можно заменить.

Она коснулась моего плеча.

— А мне жаль ту Ану, которая решила, что не заслуживает ответа.

Мы не стали обещать друг другу вернуть прошлое.

Прошлое не возвращается.

Зато Камила ждала нас возле машины и держала в руках рисунок. На нём были трое людей: она посередине, Ана слева, я справа. Между нами стоял дом с кривой крышей, а над ним светило слишком большое солнце.

— Это наш новый дом, — сказала она.

— У него нет двери, — заметил я.

— Есть. Просто она открыта.

Через три недели суд назначил Артуру обязательное возмещение средств и ограничение на выезд. По делу о подделке документов следствие продолжилось. Он продал машину, вернул деньги на счёт Камилы и переехал к сестре в другой штат.

Я не следил за ним.

Впервые в жизни мне не нужно было знать, где он и что чувствует.

Ана сняла маленькую квартиру в Пуэбле. Я нашёл работу инженером в мастерской, где ремонтировали оборудование для сельских больниц. По утрам я отвозил Камилу в школу, а по вечерам мы собирали бумажные модели зданий.

Она сначала называла меня Диего.

Потом однажды, когда я зашнуровывал ей ботинок у школьных ворот, сказала:

— Пап, ты сегодня придёшь на мой рисунок?

Я замер.

— Приду.

— Точно?

— Точно.

Она протянула мне мизинец.

— Тогда скрепим обещание.

Я обхватил её мизинец своим.

На выставке она нарисовала автобус, мокрую дорогу и девочку с жёлтой резинкой на блокноте. Рядом стоял мужчина с чашкой кофе.

— Почему кофе холодный? — спросил я.

— Потому что ты сначала слушал меня, а потом пил.

Я рассмеялся.

Зимой в Пуэбле выпал первый за много лет настоящий снег. Камила выбежала во двор в красной шапке, Ана вынесла ей варежки, а я стоял у окна и смотрел, как белые хлопья садятся на подоконник.

Телефон зазвонил поздно вечером.

Это был Артур.

Я не отвечал, но он оставил голосовое сообщение.

— Диего, я знаю, что не имею права просить. Просто хочу увидеть Камилу. На пять минут. Я больше ничего не разрушу.

Я прослушал запись один раз.

Потом показал её Ане.

— Что ты будешь делать?

Я посмотрел на дверь комнаты, где Камила раскладывала цветные карандаши.

— Ничего сегодня.

— А завтра?

— Если Камила когда-нибудь сама захочет встретиться, мы поговорим с ней. Но не потому, что ему стало одиноко.

Я написал Артуру короткий ответ:

«Я не буду лишать тебя последствий твоих решений. Но моя дочь — не способ получить прощение».

И удалил номер.

Позже Камила принесла мне блокнот. Та самая жёлтая резинка уже растянулась и треснула. Я заменил её новой, красной, а старую положил в жестяную коробку с апельсинами, где хранились письма.

— Зачем ты оставил старую? — спросила Камила.

— Чтобы помнить, с чего всё началось.

— С фотографии?

— С твоего вопроса.

Она подумала и улыбнулась.

— Тогда хорошо, что я подошла к тебе.

Я посмотрел на красную резинку, на письма, которые наконец были прочитаны, и на открытую дверь в комнату дочери.

За окном снег ложился на город, стирая следы шин.

На этот раз я никуда не уезжал.