ЧАСТЬ 4

«Внутри лежит не только прошлое…»

Сообщение оборвалось, а снаружи раздался глухой удар.

Ворота дрогнули.

Эмма попыталась встать, но доктор Риччи удержал её за плечо.

— Вам нельзя двигаться.

— Там моя мать, — прошептала она. — Если они знают про документы, они доберутся до больницы.

Я повернулся к Павлу.

— Сколько людей Колова у ворот?

— Достаточно, чтобы не пришли поговорить.

Марко уже отдавал распоряжения охране. Лючия стояла возле стола, сжимая медную бирку так сильно, что острые края впились ей в ладонь.

— Ты могла сказать мне четырнадцать месяцев назад, — произнёс я.

— Я пыталась.

— Ты наняла Эмму и молчала.

— Потому что мой телефон прослушивали. Потому что отец оставил мне только один шанс добраться до бумаг. И потому что я знала: если скажу тебе всё, ты пойдёшь за Коловым один.

— А вместо этого подставила женщину, которая ничего не знала.

Лючия вздрогнула.

— Я не подставляла её.

— Но позволила ей каждый день ходить рядом с тайной.

Слов не хватало, и от этого становилось только хуже.

Марко вернулся из коридора.

— Северный вход перекрыт. Машина у ворот не одна.

— Эмму нужно вывезти через старый винный тоннель, — сказала Лючия.

Я посмотрел на неё.

— Ты помнишь, где выход?

— Лучше, чем собственное лицо.

Доктор быстро собрал лекарства. Эмма попыталась поднять руку и коснулась моей ладони.

— Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то погиб.

— Из-за тебя никто не погибнет.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. Но не обещаю, что все выйдут отсюда прежними.

Второй удар выбил из стены кусок штукатурки. В люстре зазвенели хрустальные подвески.

Мы спустились в подвал. Там пахло камнем, вином и ржавым железом. В дальнем углу стоял старый сейф, замаскированный под полку с бутылками.

Лючия вставила ключ.

— Я никогда его не открывала.

— Почему?

— Потому что отец сказал: внутри лежит причина, по которой он уничтожил нашу семью.

Замок щёлкнул.

Внутри были три вещи: журнал перевозок, пачка писем и небольшой металлический футляр.

Павел раскрыл журнал и сразу побледнел.

— Здесь есть фамилии чиновников, владельцев портов и… Колова.

Я взял первое письмо. Оно было адресовано моему отцу, но написано рукой, которую я помнил с детства.

«Если Доминик когда-нибудь спросит, почему я оставил его, скажи ему: я ушёл не от семьи. Я ушёл, чтобы не стать её убийцей».

Под письмом стояла дата за два дня до аварии.

— Он жив, — сказала Лючия.

Я не ответил. В металлическом футляре лежала старая фотография: мой отец у склада, рядом с ним молодой Коловой и ещё один человек.

Этим человеком был Павел.

Марко поднял оружие.

— Ты работал с ними.

Павел не отступил.

— Я работал на твоего отца. Потом понял, что он собирается сделать.

— Почему ты пришёл сегодня?

— Потому что Коловой нашёл меня. А потому что Эмму избили, я понял: дальше ждать нельзя.

В тоннеле послышались шаги.

Мы погасили лампу.

Эмма, бледная от боли, сжала медальон матери. На его обороте я заметил крошечную царапину в форме буквы «М».

— Доминик, — шепнула она, — этот медальон был у отца в день пожара.

Я взял его и нажал на царапину. Крышка раскрылась. Внутри оказался тонкий лист, свернутый в трубочку.

Павел прочитал его при свете телефона.

— Это признание вашего отца. И имя человека, который приказал поджечь склад.

Шаги остановились прямо за каменной стеной.

— Кто? — спросил я.

Павел посмотрел на меня.

— Ваш отец не был заказчиком. Им был Коловой. Но он действовал по поручению человека, который сейчас стоит у ваших ворот.

Марко выругался.

Сверху раздался голос:

— Доминик! Отдай бумаги, и девчонка останется жива!

Эмма закрыла глаза.

Я понял: Коловой пришёл не за прошлым. Он пришёл за единственным свидетелем, способным назвать его имя.

— Откройте тоннель, — сказал я Лючии.

— А ты?

— Я поднимусь к нему.

— Один?

— Нет. С правдой.

Я вышел в главный холл, держа журнал и письмо на виду. Коловой стоял за разбитой дверью, его змеиная татуировка извивалась на запястье. Рядом находился человек в дорогом пальто — сенатор Вейл, тот самый благотворитель, чьё имя годами украшало приглашения фонда.

— Ты всё понял слишком поздно, Доминик, — сказал Вейл.

— Зато ты пришёл сам.

Его улыбка исчезла.

— Отдай журнал.

— В нём записано, как ты приказал сжечь склад и подставить моего отца.

Коловой поднял пистолет.

— Мы можем закончить это сейчас.

— Можете. Но тогда Марко отправит копии всем журналистам города.

Я не знал, успел ли он это сделать. Но Марко стоял на лестнице и держал телефон поднятым.

Вейл повернулся к нему.

— Ты думаешь, один телефон тебя спасёт?

— Не телефон, — ответил Марко. — Люди, которым уже отправлены документы.

Вейл шагнул назад. Именно этого я ждал.

Он схватил Колового за рукав.

— Стреляй в Кастеллано. Немедленно.

Коловой посмотрел на него.

— А потом ты скажешь, что меня не знаешь?

— Я сказал, стреляй!

Павел вышел из тёмного коридора.

— А я скажу, что знаю вас обоих.

Коловой дёрнулся. Пистолет опустился.

В этот момент Лючия нажала кнопку старой системы пожаротушения. С потолка обрушилась вода, погасив свет и превратив мрамор в скользкое зеркало. Марко выбил оружие ногой. Вейл попытался бежать, но поскользнулся возле разбитого герба Эммы.

Он упал прямо на вышитую эмблему.

Я подошёл к нему.

— Ты хотел, чтобы я испугался за имя Кастеллано.

— Ты ничего не понимаешь, — прохрипел он. — Твой отец был чудовищем.

— Возможно. Но он оставил признание.

Я положил лист рядом с его рукой.

— А ты оставил свидетеля.

Этим свидетелем оказался не только Павел. Эмма стояла на ступенях, опираясь на плечо доктора. Она была бледной, но держалась прямо.

— Я слышала его голос, — сказала она. — Того, кто приказал меня избить.

Коловой закрыл глаза.

Вейл посмотрел на неё с яростью.

— Ты даже не понимаешь, во что вмешалась.

— Понимаю, — ответила Эмма. — Вы думали, что человек без денег не может иметь памяти.

Снаружи завыли сирены, но это были не те, которых я ожидал. Марко заранее передал документы в редакцию и в комиссию по портам. Вейл больше не мог спрятать дело за связями. Коловой потерял людей, которые ещё час назад считали его неприкасаемым.

Главная цена ждала меня в подвале.

Я отдал журнал и признание комиссии, но оставил себе одно письмо отца. В нём не было оправдания. Только просьба не повторить его выбор.

Лючия сама подписала показания о подделанной доверенности. Она отказалась бежать и передала фонду все счета, включая свои личные.

— Я не прошу меня простить, — сказала она.

— Хорошо, — ответил я. — Потому что прощение не отменяет того, что ты сделала.

— А что остаётся?

— Делать всё правильно, пока это не станет твоей привычкой.

Эмма отказалась возвращаться к уборке. Я предложил оплатить лечение её матери и протезы брату, но она долго смотрела на меня, прежде чем согласиться.

— Это не милостыня? — спросила она.

— Нет. Ты станешь управляющей благотворительного фонда.

— После всего этого?

— Именно после всего этого. Ты единственная здесь знала, куда исчезает каждый настоящий доллар.

Она усмехнулась, но глаза у неё наполнились слезами.

— А если я буду задавать неудобные вопросы?

— Тогда фонд впервые начнёт работать.

Через три дня мать Эммы перевели в новую клинику. Её брат получил возможность снова стоять с помощью современных протезов. Лючия каждый день ездила к нему и лично объясняла, откуда пришли деньги.

Павел передал последние документы и уехал из города. Перед отъездом он вернул мне фотографию моего отца.

— Вы всё ещё хотите знать, где он? — спросил он.

Я посмотрел на снимок, на склад, которого больше не существовало.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он уже сказал главное. А мне нужно было услышать это не от него.

В тот же вечер Эмма принесла мне новую форму. На ней не было герба Кастеллано. Только маленькая вышитая игла компаса.

— Это зачем? — спросил я.

— Чтобы никто больше не путал службу с покорностью.

Я провёл пальцем по вышивке.

На ткани блестела одна короткая стрелка, упрямо направленная на север.

Эмма посмотрела на меня и сказала: