ЧАСТЬ 4 — Брат сломал мне плечо перед свадьбой, а отец потребовал молчать — но у алтаря его улыбка внезапно исчезла

ЧАСТЬ 4

Звонок оборвался, но никто не пошевелился.

Отец держал телефон у груди. Эван смотрел на него, потом на меня, словно надеялся, что я сама объясню невозможное.

— Это запись? — спросил Дэниел.

Валентина Сергеевна покачала головой.

— Нет. Я знаю этот голос. Это ваша мать.

Мара забрала у меня письмо и быстро пробежала глазами последние строки.

— Здесь указан номер хранилища и дата открытия доступа, — сказала она. — Сегодня. В полдень.

Я перечитала письмо. Мама писала, что после её смерти отец должен был передать мне дом и документы на участок. Но если он попытается продать недвижимость, нотариус обязана открыть хранилище и позвонить по номеру, указанному в конверте.

— Почему мама ничего не сказала мне при жизни? — спросила я.

Валентина Сергеевна ответила тихо:

— Потому что она не знала, сколько ей осталось. А ваш отец уверял её, что будет заботиться о вас.

Я повернулась к отцу.

— Ты знал об этом письме?

Он не ответил.

Эван схватил его за рукав.

— Ты сказал, что дом твой.

— Я сказал, что всё улажу.

— Ты сказал, что мать оставила его тебе!

— Я пытался защитить тебя.

— Ты пытался закрыть мои долги её домом!

Эван толкнул отца, и тот ударился спиной о деревянную колонну. В церкви кто-то вскрикнул. Дэниел шагнул между ними.

— Отойдите от Елены.

Я подняла руку.

— Нет. Пусть договорят.

Мне нужно было услышать это не из бумаг. Я хотела увидеть, как развалится их общая версия, которую они годами заставляли меня принимать за семью.

Отец выпрямился. На лице у него появились морщины, которых я прежде не замечала.

— После смерти твоей матери дом был оформлен на тебя, — сказал он. — Она оставила его тебе, потому что знала: я не умею удерживать деньги. Она боялась, что я всё отдам Эвану.

— И ты отдал.

— Я взял только то, что было нужно.

— Ты взял у меня двадцать тысяч.

— Я вернул бы.

— Ты взял больше ста.

В церкви стало так тихо, что я услышала, как в стеклянной вазе стебель розы царапнул край.

Мара достала новый лист.

— Я получила подтверждение из хранилища. На дом наложено временное ограничение на любые сделки. Договор займа аннулируют после проверки подписи. А вот это — заявление банка о мошенничестве.

Отец посмотрел на меня.

— Если ты подпишешь его, Эван сядет.

Я почувствовала, как под повязкой пульсирует плечо.

— Он сломал мне руку.

— Он был в ярости.

— Он сломал мне руку, потому что ты научил его: если я откажу, меня можно заставить.

Эван опустил глаза.

Я ожидала, что он снова начнёт кричать. Но он достал из кармана мой серебряный компас и положил его на ближайшую скамью.

— Я не знал про подпись, — сказал он.

— Ты знал, что хотел забрать мой телефон.

— Да.

— Ты знал, что отец собирался продать дом?

Эван кивнул.

— Я думал, ты согласилась.

— Ты спросил меня один раз. Я сказала нет.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я должен был остановиться.

— Должен был.

Полицию мы не вызывали в церковь. Мара сама передала документы в банк и страховому отделу, а я подписала заявление о нападении и подделке подписи уже после того, как гости разошлись. Я не хотела, чтобы мою свадьбу превращали в спектакль для чужих телефонов.

Церемонию перенесли на вечер, но не в тот храм. Мы с Дэниелом расписались в маленькой часовне при клинике, где мне пять дней назад наложили повязку. Из гостей были только его сестра, Мара и Валентина Сергеевна.

Перед церемонией отец попросил поговорить со мной.

Он ждал в коридоре, держа в руках папку с маминым письмом.

— Я не прошу простить меня, — сказал он.

— Хорошо.

— Я продам свою машину и верну часть денег.

— Не часть. Всё, что можешь доказать.

Он кивнул.

— А Эван?

— Пусть сам придёт в банк и признает, что знал о кредите.

Отец закрыл глаза.

— Ты разрушишь ему жизнь.

— Нет. Я перестану прикрывать то, что он разрушал сам.

Он долго смотрел на мою повязку.

— Твоя мать была права. Я решил, что твоя сила принадлежит мне.

— Она принадлежала мне даже тогда, когда я боялась это сказать.

Отец не обнял меня. Я тоже не стала. Для объятий требовалась правда, которая не помещалась в одном признании.

Через неделю банк снял требование с моего дома. Подпись признали поддельной. Отец продал машину, закрыл часть долга и передал мне расписку на остальное. Эвану пришлось самому явиться в службу взыскания, вернуть деньги из своей фирмы и пройти лечение от зависимости к азартным играм. Я не оплатила ни одного счёта.

Мара сохранила запись с камеры и все документы. Я сохранила мамино письмо.

А серебряный компас забрала с церковной скамьи.

После росписи Дэниел застегнул мне ремешок на руке и спросил:

— Готова?

Я посмотрела на маленькую часовню, на мамино письмо в кармане и на компас, лежавший рядом с обручальными кольцами.

— Да. Но сначала отнесём это Валентине Сергеевне.

— Компас?

— Нет. Письмо.

Я передала его нотариусу, чтобы она добавила документ в хранилище. Пусть он останется там не как семейная тайна, а как последняя вещь, которую никто больше не сможет у меня отнять.

Когда мы вышли к столу для подписей, Дэниел подал мне ручку левой рукой. Правая всё ещё была обездвижена.

Я поставила подпись медленно, неровно, с болью.

И под ней Валентина Сергеевна написала: «Елена присутствовала лично».

На этот раз никто не подписал за меня.

А серебряный компас тихо звякнул о край маминого письма, когда я положила их рядом с обручальными кольцами.