ЧАСТЬ 4

— Соедините меня с Раулем, — сказал я.

В клинике пахло лекарствами и кипячёным бельём. Через сорок минут мы с Еленой сидели в маленькой комнате для посетителей. Марина осталась рядом, Висенте ждал в коридоре, а Беатрис стояла у стены, будто боялась прислониться к ней.

На экране планшета появился мужчина с впалым лицом. Его левая рука была неподвижна, а под подбородком тянулся старый ожог.

— Альваро, — сказал он.

Я смотрел на него и не мог совместить этот голос с фотографией на кладбище.

— Ты позволил мне похоронить тебя.

— Я не выбирал, чтобы меня объявили погибшим. После аварии я был без сознания. Потом врачи сказали, что у меня повреждена память. Беатрис приехала первой.

Беатрис вздрогнула.

Рауль продолжил:

— Она сказала, что Люсия умерла сразу. Сказала, что вы не переживёте ещё одну новость. Потом попросила меня не связываться с вами.

— Зачем?

Рауль посмотрел куда-то в сторону.

— Я видел, кто был возле машины до аварии.

Марина наклонилась к экрану.

— Кто?

— Не Беатрис, если вы об этом думаете. Её муж Виктор приезжал туда за двадцать минут до столкновения. Он спорил с Люсией из-за денег фонда. Я слышал только конец разговора. Люсия сказала, что передаст документы независимому попечителю, если Виктор ещё раз полезет в счёт.

Я почувствовал, как комната качнулась.

Виктор был мужем Беатрис. Он почти не появлялся в доме после похорон, зато постоянно спрашивал о семейном счёте и продаже дома.

— Почему ты не рассказал это раньше?

— Потому что Беатрис сказала, что Виктор уничтожит мою семью. У меня была дочь в другом городе. Я испугался.

Беатрис закрыла глаза.

— Ты обещал, что он только поговорит с ней, — произнесла она.

Я повернулся к ней.

— Что ты сейчас сказала?

Она поняла, что выдала себя, и отступила.

— Я не знала, что он сделает.

— Ты привезла его к машине?

— Я хотела забрать бумаги. Только бумаги. Виктор сказал, что заставит Люсию передумать.

— А потом?

Беатрис посмотрела на детей, стоявших у двери. Пабло держал Дани за плечо.

— Потом Люсия позвонила мне. Она сказала, что всё подписала и что завтра расскажет тебе о Елене. Я испугалась. Если бы ты узнал, что она назначила Елену доверенным лицом, ты бы решил, что я всё это время вмешивалась зря.

— Ты вмешивалась не зря, — ответил я. — Ты вмешивалась сознательно.

— Виктор вернулся к машине. Я не видела, что он сделал. Я только услышала удар, когда уезжала.

— И после этого спрятала постановление.

— Я думала, что смогу вернуть всё под контроль.

— С помощью поддельного досье?

Она заплакала, но я не почувствовал облегчения. Слёзы не возвращали детям шестнадцать месяцев. Не возвращали Люсии голос. Не стирали из памяти Дани его привычку прятать еду.

Марина спокойно сказала:

— Беатрис, вы сейчас подпишете заявление о передаче всех документов и доступов к счетам. И отдельно укажете, что скрывали постановление. Виктору придётся отвечать за свои действия, но вы можете прекратить защищать его.

Беатрис посмотрела на меня.

— Если я подпишу, ты отправишь меня в тюрьму?

— Я не буду решать за документы и за тех, кому ты причинила вред. Но я больше не стану лгать ради твоего спокойствия.

Она попросила ручку.

Её рука дрожала, когда она подписывала первый лист. На втором она остановилась.

— Альваро, я правда любила Люсию.

— Я знаю.

— Я думала, если удержу дом, то сохраню её детей рядом с собой.

— Ты удерживала не детей. Ты удерживала власть над их страхом.

Эта фраза причинила ей боль сильнее, чем обвинение. Но я не забрал её обратно.

В тот же день Висенте открыл архивный сейф в нотариальной конторе. Там лежал оригинал распоряжения Люсии, её письмо мне и небольшой конверт с надписью: «Для Альваро, когда он перестанет убегать».

В письме было всего несколько страниц.

Люсия писала, что не сомневается в моей любви к детям. Она сомневается в моей способности оставаться рядом, когда любовь требует не работы, а присутствия. Она просила меня не превращать Елену в замену матери. Она просила дать детям человека, который выдержит их вопросы, пока я научусь выдерживать свои.

В конце она добавила: «Если Альваро прочитал это сам, значит, он уже сделал первый шаг. Не отнимайте у него следующий».

Я перечитал эти строки в коридоре нотариальной конторы, а затем отдал письмо Елене.

— Ты должна была показать мне это раньше, — сказал я.

— Я пыталась.

— Нет. Ты пыталась защитить детей. Это не одно и то же.

— Я боялась, что ты возненавидишь меня за молчание.

— Я злюсь. Но не за то, что ты осталась с ними.

Елена опустила взгляд.

— Тогда за что?

— За то, что ты решила: я способен услышать только после того, как всё рухнет.

— Разве я ошиблась?

Я не нашёл быстрых слов. И это было честнее любой клятвы.

Пабло, сидевший на подоконнике, вдруг сказал:

— Можно мы сами решим, кто будет с нами?

Я повернулся к нему.

— Можно.

— Елена не мама, — добавил он.

— Нет.

— Но она должна приходить по пятницам.

Дани кивнул.

— И включать таймер.

Елена впервые за весь день улыбнулась. Не широко. Только уголками губ.

— Таймер включает не песню, — сказала она. — Песню выбираете вы.

— Но готовить крокеты будешь ты, — ответил Дани.

— Если вы будете чистить картошку.

— Пабло будет.

— Я не буду, — немедленно сказал Пабло.

Мы почти рассмеялись. Почти.

Беатрис осталась у нотариуса до вечера. Она передала Марине ключи от дома, доступ к переписке с агентством и список переводов, которые Виктор делал с семейного счёта. Потом сама поехала в клинику к Раулю. Я не знал, что она скажет ему. Знал только, что впервые она ехала не забирать чужой документ и не устанавливать свои правила.

Виктор попытался позвонить мне ночью. Я не ответил. Марина отправила ему уведомление о заморозке счёта и потребовала явиться для объяснений. Дальше его поступки должны были догнать его без моего участия.

Я продал проект в Брюсселе.

Не потому, что Елена стала моей опорой. И не потому, что Люсия оставила распоряжение. Я сделал это, потому что понял: дом нельзя восстановить по чертежу, если в нём никто не живёт по-настоящему.

Через неделю мы снова сидели на кухне. На столе лежала фотография Люсии без треснувшего стекла. Рядом стоял лимонный таймер.

Я сам завёл его.

Дани раскладывал картошку, Пабло спорил с ним из-за ножа, Елена включала музыку. Когда зазвучала первая нота, я увидел, как дети переглянулись. Не потому, что вспомнили боль. Потому что узнали привычный вечер.

У входа Беатрис остановилась. В руках у неё была небольшая коробка.

— Я принесла вещи Люсии, — сказала она. — Те, которые забрала из кабинета. И ещё ключ от нижнего ящика.

Я вышел к ней.

— Ты можешь войти, если дети сами этого захотят.

Беатрис кивнула, не споря.

Пабло посмотрел на неё.

— Ты будешь есть крокеты?

Она сжала коробку.

— Если вы разрешите.

Дани подумал и сказал:

— Сначала расскажи правду про маму.

Беатрис подняла глаза на меня.

Я не подсказал ей, что говорить.

Она вошла, села рядом с детьми и рассказала всё. Не оправдываясь. Не называя страх любовью. Сказала, что спрятала документ, наняла агентство и позволила Виктору приблизиться к Люсии. Сказала, что не знала, чем закончится его угрозы, но знала, что делает неправильно.

Дани слушал, положив ладонь на край стола. Пабло смотрел на неё так, словно проверял каждое слово.

Когда рассказ закончился, он спросил:

— А завтра ты опять придёшь?

Беатрис сглотнула.

— Если вы позовёте.

— Тогда приходи не с пакетами.

Она кивнула.

Елена поставила перед детьми тарелку. Таймер щёлкнул, отсчитав положенные двенадцать минут. Я выключил его, но мелодия продолжала звучать из старого радиоприёмника Люсии.

Висенте вошёл с почтой и положил на стол последний конверт. На нём стояло моё имя, написанное рукой жены.

Я открыл его при всех.

Внутри была короткая записка:

«Когда они снова начнут спорить из-за картошки, не вмешивайся сразу. Иногда семья возвращается именно так».

Дани тут же возмутился, что Пабло взял самый большой кусок.

Пабло ответил, что первый заметил таймер.

Беатрис рассмеялась сквозь слёзы. Елена протянула мне деревянную ложку.

— Альваро, выбирай сторону.

Я посмотрел на близнецов, на письмо Люсии и на лимонный таймер, который снова тикал рядом с разделочной доской.

— Сегодня я на стороне того, кто чистит картошку.

— Тогда это точно не ты, — сказал Пабло.

И впервые за долгое время спор в моём доме был не предупреждением, а звуком, которого мне не хотелось лишаться.