ЧАСТЬ 4

Я перечитал последнюю фразу на экране и почувствовал, как внутри меня становится тихо.

Не спокойно.

Именно тихо — так бывает перед ударом, когда организм уже понял опасность раньше разума.

— Кто этот мужчина? — спросил я.

Марта назвала фамилию. Это был бывший охранник Бруно, которого тот нанял для слежки за Валерией.

Эстебан сразу достал телефон.

— Я передаю запись следователю.

— Сейчас?

— Сейчас. И копию в службу безопасности больницы.

Бруно стоял у стены, бледный, с расстёгнутым воротником пальто.

— Алехандро, давай поговорим без истерики.

— Мы говорили семнадцать лет.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил. На записи.

Он сделал шаг ко мне.

— Если начнётся расследование, пострадает не только я. Пострадают тысячи сотрудников.

— Не прикрывайся ими.

— Ты разрушишь компанию из-за двух девочек, которых увидел сегодня?

Я посмотрел на него.

— Я разрушу твою ложь. Компания здесь ни при чём.

Через десять минут мне позвонила Люсия. На заднем плане слышались голоса, звонки и быстрые шаги.

— Алехандро, Бруно разослал совету заявление. Он говорит, что ты психически нестабилен и пытаешься передать семейным детям контроль над группой.

— Пусть говорит.

— Он уже заблокировал несколько счетов.

— Ты можешь снять блокировку?

— Нет. Но могу открыть резервный контур, который ты создал после прошлого кризиса.

Я почти забыл о нём. Когда-то мы с Люсией придумали систему, которая требовала моего личного подтверждения при попытке финансового директора вывести крупные средства.

— Открывай.

— Тогда Бруно потеряет доступ ко всему.

— Он потерял его в тот день, когда решил, что дети — это слабость.

В полицейский участок мы приехали глубокой ночью. В коридоре пахло влажной бумагой и дешёвым кофе. Бруно сидел напротив следователя, всё ещё пытаясь говорить уверенно.

— Это частный семейный конфликт, — повторял он. — Никакого преступления нет.

Следователь включил запись.

Из динамика прозвучал голос Бруно:

— Если девочка проснётся, сделайте так, чтобы она больше ничего не вспомнила.

В комнате стало тесно.

Бруно поднял голову.

— Это вырвано из контекста.

Следователь нажал паузу.

— Какого именно контекста? Объясните своими словами.

Бруно открыл рот и замолчал.

Я сидел напротив и слышал собственную жизнь со стороны: угрозы, поддельное письмо, ложь о Валерии, приказ убрать свидетеля. Впервые я понял, что всё это говорил человек, которому я доверял настолько, что позволил ему распоряжаться каждым решением своей компании.

— Вы слышите? — спросил следователь.

— Да.

— Это ваш родственник?

— Мой двоюродный брат.

— И финансовый директор вашей группы?

— До сегодняшнего дня.

Бруно резко повернулся ко мне.

— Ты не посмеешь.

— Я уже подписал приказ.

Он засмеялся, но смех вышел сухим.

— Ты без меня не продержишься месяца.

— Возможно. Но теперь хотя бы буду знать, на что трачу свои дни.

Следствие установило, что Бруно подделал письмо Валерии, создал цепочку фиктивных платежей и много лет удерживал её страхом. Его сообщник признался в попытке забрать диктофон. Позже выяснилось, что именно Бруно организовал недавнюю слежку за Эмилией и собирался перевезти девочек в другой город, если они обратятся ко мне.

Бруно арестовали не за то, что он разрушил мою семью.

Закон не умеет измерять семнадцать украденных лет.

Его арестовали за угрозы, подделку документов, финансовые махинации и попытку воспрепятствовать расследованию.

Когда я вернулся в больницу, Эмилия уже была в сознании. София спала, обняв рюкзак с вышитой на нём жёлтой пекарней.

— Папа, — сказала Эмилия, неуверенно произнося это слово, — ты будешь злиться на маму?

Я сел рядом.

— Нет.

— Она скрыла тебя.

— Она пыталась спасти вас.

— А на Бруно?

Я долго смотрел на белую повязку у неё над бровью.

— Я буду помнить, что он сделал. Но больше не стану отдавать ему ни одного дня своей жизни.

Через неделю девочек выписали. Их прежняя комната в маленькой квартире Валерии стояла почти пустой. На подоконнике лежала фотография: Валерия держала Эмилию младенцем, а рядом София ещё не умела сидеть и сердито сжимала кулак.

В шкафу я нашёл медальон в форме бумажного самолётика. Эмилия сняла его с шеи перед сном и положила на комод.

— Ты знал, что у тебя такой же? — спросила она.

Я достал свой брелок.

— Теперь знаю, почему он мне его подарила.

— Мама сказала, что ты когда-то рисовал самолётики на всех чеках.

Я улыбнулся.

— Я не умел рисовать ничего другого.

— Нарисуешь нам дом?

— Попробую.

Через два месяца я уехал из башни над проспектом Реформы. Не продал компанию и не бросил работу, но отказался от должности, которую Бруно превратил в трон. Совет назначил независимого управляющего, а я открыл небольшой отдел помощи детям сотрудников, которым нужна была юридическая и медицинская поддержка.

Рабочий кабинет я выбрал на первом этаже, рядом с окнами. Там было слышно, как по утрам дворник катит тележку и как дети из соседней школы смеются у ворот.

София начала ходить в новую школу. Первую неделю она прятала медное кольцо в кулаке, когда кто-то задавал вопросы о семье.

Эмилия долго боялась садиться в машину. Мы ездили только на заднем сиденье, медленно, без громкой музыки. Каждый раз, когда загорался красный свет, она смотрела на мои руки.

— Ты здесь? — спрашивала она.

— Здесь.

Однажды вечером выпал первый снег. Он лёг на перила тонкими белыми полосами, и София принесла мне рисунок.

На нём были три человека у жёлтой пекарни, огромная машина скорой помощи и кривой самолётик в небе.

— Тут четыре человека, — заметил я.

— Четвёртая — мама. Она смотрит сверху.

Я отвернулся к окну, чтобы девочки не увидели моих глаз.

Мы не стали делать вид, что Валерии никогда не было. Её фотография стояла в гостиной, её чашка осталась на кухонной полке, а по воскресеньям мы готовили пирог по её рецепту, хотя первые три раза он подгорал.

Через пять месяцев пришло письмо от Бруно из следственного изолятора. Он просил встретиться и обещал рассказать, где спрятаны остальные документы.

Я показал письмо Эстебану.

— Встретитесь?

— Нет.

— Он может знать важные детали.

— Пусть расскажет следователю. Я больше не буду входить в комнаты, где он решает, сколько правды мне положено.

В тот же вечер мне позвонил неизвестный номер.

— Алехандро, — сказал Бруно. — Ты хотя бы понимаешь, почему я это сделал?

Я стоял у кухонного окна. На стекле отражалась жёлтая лампа, а на столе лежал рисунок Софии.

— Нет.

— Потому что ты всегда выбирал чувства вместо силы. Я спасал то, что ты построил.

— Ты спасал не компанию. Ты спасал своё место рядом со мной.