ЧАСТЬ 4

…Я не успела спросить имя. Связь оборвалась, а в подземном коридоре погас свет.

Адела вскрикнула.

Матею прижал жестяную коробку к груди.

— Они нашли нас, — сказал он.

Где-то наверху хлопнули двери. Потом раздались шаги. Не торопливые. Уверенные.

Виктор поднял трость и нащупал выключатель на стене.

— В архиве есть запасной выход, — произнёс он.

— Вы знали о нём? — спросила я.

— Я сам приказал его заложить.

— Значит, откройте.

Он посмотрел на ржавую панель возле пола.

— Дверь запирается изнутри. Но ключа у меня нет.

Я достала из рукава маленький металлический ключ с выгравированным компасом.

Адела резко схватила меня за плечо.

— Раду оставил его не только для вас.

Я вставила ключ в отверстие. Панель щёлкнула, и за стеной открылся узкий проход, пахнущий известкой и машинным маслом.

Мы протиснулись внутрь как раз тогда, когда дверь архива распахнулась.

— Проверить все комнаты! — крикнул незнакомый мужчина.

Я прижалась спиной к холодной стене. В темноте слышала дыхание Матею и частый стук сердца Аделы.

Виктор стоял последним, придерживая дверь прохода.

— Идите, — прошептал он.

— А вы?

— Я задержу их.

— Вы едва держитесь на ногах.

— Зато меня они пока ещё будут слушать.

Он закрыл проход изнутри.

Мы добрались до старого выхода за зданием парламента. Там нас ждал не автомобиль и не вооружённая охрана, а маленький фургон с табличкой муниципальной прачечной. За рулём сидела женщина лет сорока с короткими седыми волосами.

— Ирина? — спросила Адела.

— Садитесь. Быстрее.

Я узнала её по фотографии из архива. Ирина Лазарь была сестрой Матею.

— Это вы звонили? — спросила я.

— Да. Но имя человека, подписавшего настоящий приказ, я не назвала.

— Назовите сейчас.

Она посмотрела на Виктора.

— Ваш будущий министр внутренних дел — Раду Негру.

Адела побледнела.

— Моего сына?

Ирина кивнула.

В фургоне стало тесно от этой невозможной фразы.

— Раду жив? — спросила я.

— Жив. Но под другим именем.

Матею закрыл глаза.

— Я думал, он умер.

— Все так думали, — ответила Ирина. — Кроме Костина.

Она объяснила, что после девяти дней в закрытом центре Раду удалось вывезти. Сотрудник клиники, врач Эмиль Лазарь, подменил документы и спрятал пациента в монастырском санатории. Но Раду потерял часть памяти и не мог вспомнить, кому доверять. Годами он собирал сведения о «Северном мосте», пока люди Костина не нашли его.

— Почему он сам подписал приказ? — спросила я.

— Потому что приказ был подделан от его имени, — сказала Ирина. — Костин хотел использовать его фамилию как прикрытие. Раду обнаружил это и согласился вернуться в политику, чтобы добраться до оригиналов.

Я посмотрела на Виктора.

— Вы знали, что Раду жив?

— Узнал неделю назад.

— И всё равно согласились стать премьером?

— Я хотел вывести его из тени и дать ему возможность выступить. Но Костин опередил нас.

— Вы могли рассказать всё сегодня.

— Не мог. У меня не было свидетеля.

Матею поднял жестяную коробку.

— Теперь есть.

Через час мы оказались в старой типографии на окраине. Там, среди печатных станков и запаха свинца, нас ждал мужчина с тростью, похожий на Виктора, но моложе и худее.

Адела увидела его первой.

Она не закричала.

Просто подошла и коснулась его лица.

— Ты тёплый, — сказала она.

Мужчина закрыл глаза.

— Мам, я хотел прийти раньше.

— Почему не пришёл?

— Потому что боялся, что за мной придут к тебе.

Она ударила его ладонью по груди.

— Я каждый день хоронила тебя.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

Раду опустился на стул. Я заметила, что на его воротнике не было медного компаса. Вместо него он носил обычную чёрную нитку с деревянной бусиной.

— Покажите документы, — попросил он.

Ирина разложила на столе копии счетов, переводы на счета подставных компаний и список чиновников, которым платили за продвижение «Северного моста». Внизу стояла сумма, от которой у меня пересохло во рту.

Десять миллионов леев.

Но главным был не перевод. Главным оказался лист согласования, где напротив фамилии Костина стояла отметка: «Согласовано кабинетом Виктора Понты».

Виктор долго смотрел на свою фамилию.

— Я не видел этот документ.

— Но подпись ваша, — сказала я.

— Потому что они использовали мой старый бланк.

Раду провёл пальцем по краю бумаги.

— А вот это место настоящее.

Он показал на маленькую царапину возле печати.

— Так я отмечал все документы, которые передавал отцу. Эту отметку мог сделать только человек из нашего дома.

— Какому отцу? — спросила я.

Раду посмотрел на Виктора.

Тот кивнул.

— Раду — мой сын.

Я вспомнила газетные архивы. Три года назад Виктор публично говорил, что никогда не был связан с инженером Негру. Я вспомнила, как Костин заставил его отрицать родство, чтобы никто не заподозрил конфликт интересов.

— Вы скрывали его не только от врагов, — сказала я. — Вы скрывали его от всех.

— Я думал, что так защищаю его.

Раду усмехнулся без радости.

— Ты защищал должность.

Эта фраза ударила Виктора сильнее, чем обвинение.

В типографию вошёл мой редактор Павел. В руках он держал распечатанный выпуск газеты.

— Материалы готовы, — сказал он. — Но есть проблема.

— Какая?

— Костин уже выступил по телевидению. Он заявил, что вы украли государственные документы, похитили свидетеля и скрываетесь вместе с человеком, который выдаёт себя за Раду Негру.

Матею сжал кулаки.

— Он перевернул всё.

— Не всё, — сказала я.

Я положила на стол фотографию Раду в больничной палате, документ о переводе, список платежей и вторую копию приказа.

— У нас есть доказательства.

Павел покачал головой.

— Доказательств мало, если публика увидит только его версию.

Виктор встал.

— Тогда я выйду в прямой эфир.

— Вас уничтожат, — сказала я.

— Меня уже уничтожили. Просто я слишком долго делал вид, что это называется политикой.

Через сорок минут мы вошли в студию небольшого независимого телеканала. За стеклом мигали лампы, ведущая листала бумаги, а редактор отсчитывал секунды до эфира.

Костин уже выступал на другом канале. Он говорил уверенно, называл меня истеричной журналисткой, Матею — преступником, а Раду — самозванцем.

Перед камерой Виктор снял с себя медаль государственного совета и положил её на стол.

— Начинаем, — сказала ведущая.

Красная лампа загорелась.

— Господин Понта, вы подтверждаете, что Раду Негру жив?

Виктор посмотрел прямо в объектив.

— Подтверждаю. И подтверждаю, что он мой сын.

В студии стало так тихо, что я услышала работу старого вентилятора.

— Почему вы скрывали это?

— Потому что испугался. Не за должность. За него. Но страх сделал меня соучастником.

Он рассказал о подписи, о переводе в закрытый центр и о том, как Костин использовал его имя. Не оправдывался. Не просил понимания.

Потом в кадре появился Раду.

Адела держала его за руку.

— Я не хочу возвращать себе фамилию, — сказал он. — Я хочу вернуть себе имя. И хочу, чтобы люди, которые подписывали документы о моей смерти, больше не могли подписывать документы за живых.

Костин позвонил в студию через две минуты.

— Это постановка, — заявил он. — Этот человек не Раду Негру.

Ведущая включила громкую связь.

— Тогда ответьте на один вопрос, господин министр, — сказала я. — Почему на ваших счетах обнаружен перевод от компании, зарегистрированной в день официальной смерти Раду?

Он замолчал на несколько секунд.

Потом ответил:

— Потому что деньги предназначались не ему.

— Кому?

— Виктору.

Я посмотрела на Виктора. Он побледнел.

Костин продолжил, уже торжествуя:

— Пусть расскажет, что получил за молчание.

Виктор медленно достал из кармана сложенный лист.

— Получил? Нет. Я сам перечислил эти деньги обратно государству два года назад.

— Где подтверждение? — спросила ведущая.

— У Елены.

Он повернулся ко мне.

Я открыла папку. Внутри лежала квитанция с печатью казначейства. Именно её я нашла в архиве накануне, но не понимала значения. Виктор вернул деньги, однако не сообщил об этом публично, потому что боялся раскрыть источник расследования и подвергнуть Раду опасности.

Костин понял, что произошло.

— Вы всё равно подписали перевод, — сказал он.

— Да, — ответил Виктор. — И именно поэтому я сегодня отказываюсь от выдвижения на пост премьера.

Ведущая замерла.

— Вы отказываетесь?

— Я не имею права руководить правительством после того, как три года молчал о человеке, которого считал погибшим. Я передам все материалы комиссии и уйду из политики.

Раду повернулся к нему.

— Это не вернёт мне три года.

— Знаю.

— И не сделает тебя отцом.

Виктор посмотрел на него.

— Я не прошу называть меня отцом.

Раду долго молчал, а затем снял с воротника деревянную бусину и положил её рядом с государственной медалью.

— Тогда начни с того, что расскажешь, где мы потеряли друг друга.

После эфира Костин потерял поддержку собственной партии. Не из-за красивой речи и не из-за моего материала. Его погубила одна фраза, сказанная им в прямом эфире: он сам признал, что знал о деньгах и о поддельном приказе. Когда понял ошибку, было уже поздно.

Началось расследование. Но я не стала превращать эту историю в торжество наказания. Для меня важнее было другое: имя Раду исчезло из списка погибших и вернулось в официальные документы живым человеком.

Матею дал показания. Ирина открыла старые письма брата. Адела не отпускала сына от себя несколько недель, пока он не научился снова входить в её дом без оглядки на окна.

Виктор действительно ушёл из политики. Он отказался от должности и от публичных заявлений. Но каждую субботу приезжал в типографию, где Раду восстанавливал чертежи тоннеля.

Они не стали близкими сразу.

Иногда сидели за одним столом и молчали. Иногда спорили из-за каждой детали. Иногда Виктор уходил, не попрощавшись.

Но однажды Раду принёс ему новый проект.

— Здесь нужен второй выход, — сказал он.

— Зачем?

— Потому что любой тоннель без второго выхода превращается в ловушку.

Виктор провёл пальцем по чертежу.

— А если его построят не так?

— Тогда мы проверим вместе.

Я стояла у печатного станка и смотрела, как Раду ставит на бумаге свою подпись. Не чужую. Не поддельную. Свою настоящую фамилию.

Рядом с ней он нарисовал маленький компас.

Стрелка указывала не на север.