Я взяла чужую чашку в компании мужа, а после пощёчины его секретарши он побледнел и перестал улыбаться

Селеста Прайс ударила меня по лицу так сильно, что белая фарфоровая чашка едва не выскользнула из моей руки.

Это произошло в обеденном зале «Хартвелл» в двенадцать сорок семь, на глазах у двадцати сотрудников. Щека вспыхнула, в ушах зазвенело, а по гладкой поверхности чашки побежала тонкая капля кофе.

— Как ты смеешь пить из чашки моего мужа? — выкрикнула Селеста.

Я медленно повернула к ней лицо.

— Извините?

— Ты слышала, — она наклонилась ко мне, и её дорогие духи смешались с запахом пережаренного мяса. — Или новеньким вроде тебя нужно объяснять дважды?

На столе действительно стояли две одинаковые чашки. Я взяла первую, не посмотрев. Только теперь заметила маленькую трещину у ручки — такую же, какую Джулиан когда-то показывал мне дома, смеясь, что эта чашка пережила три переезда и одну мою попытку выбросить её.

— Это случайная ошибка, — сказала я.

— Конечно. Такие, как ты, всегда случайно оказываются рядом с чужими вещами.

Кто-то уронил вилку. Металл звякнул о тарелку.

Я могла ответить. Могла назвать Селесту лгуньёй прямо перед всеми. Но в этот момент двери распахнулись.

В зал вошёл Джулиан.

Он был в тёмном костюме, с папкой под мышкой и тем самым серебряным зажимом на галстуке, который я подарила ему на пятую годовщину. Его взгляд остановился на моей щеке, потом на чашке, а затем на Селесте.

— Майя?.. — произнёс он.

Имя прозвучало слишком тихо.

Селеста мгновенно изменилась. Она улыбнулась и коснулась его рукава.

— Дорогой, эта сотрудница взяла твою чашку и отпила из неё. Я просто объяснила ей правила.

Я ждала, что Джулиан отдёрнет руку.

Ждала, что скажет: «Это моя жена».

Но он лишь поправил галстук.

— Селеста, вернись в кабинет.

Она довольно подняла подбородок.

— Конечно. Я знала, что ты разберёшься.

Он посмотрел на меня.

— Майя, ко мне. Немедленно.

Его голос был холодным, деловым, почти чужим. Я пошла за ним, чувствуя под пальцами неровный край чашки. Три недели я работала в этой компании под девичьей фамилией — Майя Харт. Три недели сортировала счета, слушала разговоры в коридорах и наблюдала, как из дела моего покойного отца исчезают деньги.

Один миллион восемьсот тысяч долларов.

И теперь секретарша моего мужа называла его своим мужем.

В кабинете Джулиан захлопнул дверь так, что задребезжала стеклянная рамка с фотографией отца.

— Что ты здесь делаешь?

— Работаю.

— Ты сказала, что уезжаешь в Вермонт.

— А ты обещал быть мне верным.

Он побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Тебе нужно извиниться перед Селестой, уволиться и уйти.

— Она ударила меня.

— Она не знала, кто ты.

— Тогда почему считает тебя своим мужем?

Джулиан отвернулся к окну.

— Это личная проблема. Не устраивай сцену в компании.

Я положила чашку на его стол.

— Завтра заседание совета.

Он резко повернулся.

— И что?

— На нём обсудят не только квартальный отчёт.

Его пальцы сжали край стола. За дверью кто-то остановился, и мы оба услышали приглушённый шёпот.

— Майя, — процедил он, — ты не понимаешь, с чем играешь.

— Нет, Джулиан. Это ты не понимаешь, кто пригласил тебя в этот кабинет.

Я вышла, оставив его рядом с чашкой, которую он считал своей.

А утром, за час до заседания, председатель совета Маргарет Эллис позвонила мне и сказала, что нашла человека, готового рассказать, куда ушли деньги.

В её руке уже лежала папка, и она медленно потянулась к застёжке…

ЧАСТЬ 2

Маргарет не открыла папку сразу.

Мы стояли в маленькой переговорной на девятом этаже, где кондиционер гудел так громко, что заглушал город за стеклом. Было семь пятнадцать утра. На столе остывал чай, а рядом с папкой лежала металлическая заколка в форме листа — привычная вещь Маргарет, которую она крутила между пальцами, когда собиралась сказать что-то неприятное.

— Он пришёл, — сказала она.

— Кто?

Дверь открылась, и внутрь вошёл Эдмунд Рид, бывший главный бухгалтер «Хартвелл». Его лицо казалось осунувшимся, а руки дрожали так сильно, что он не сразу смог снять пальто.

— Я должен был заговорить ещё три месяца назад, — сказал он.

— Почему не заговорили?

— Потому что Джулиан показал мне фотографию моей внучки у школы.

Внутри у меня всё похолодело.

Эдмунд сел и положил перед нами несколько распечаток.

— Платежи уходили через четыре фирмы. На бумаге они поставляли оборудование, охрану и консультации. На деле две фирмы были зарегистрированы на людей, которых не существует. Третья принадлежала Селесте.

— Она знала? — спросила я.

— Она подписывала документы.

Маргарет открыла папку. Внутри лежали банковские выписки, копии счетов и таблица с датами. Красные отметки тянулись через весь лист, как следы ожога.

— Один миллион восемьсот тысяч, — сказала она. — И это только подтверждённая сумма.

Я смотрела на подпись Джулиана под последним переводом. Почерк был его. Наклон букв, длинный хвост у буквы «н» — всё совпадало.

— Почему он не вывел больше? — спросила я.

— Потому что вы начали задавать вопросы, — ответил Эдмунд. — И потому что Селеста стала требовать обещанное.

В девять тридцать мы вошли в зал заседаний. Джулиан уже стоял у длинного стола. Рядом сидела Селеста в кремовом костюме. На её запястье блестели часы, которые я видела на фотографиях из нашего дома.

Она посмотрела на меня и усмехнулась.

— Вас тоже пригласили? Здесь обсуждают дела владельцев, а не временных сотрудников.

— Тогда вам будет полезно узнать, что я владелица, — сказала я.

Её улыбка дрогнула.

Джулиан резко поднялся.

— Майя, прекрати этот спектакль.

— Обращайся ко мне по имени, которым я подписываю акции.

Маргарет постучала заколкой по столу.

— Заседание объявляется открытым.

Джулиан попытался взять слово, но Эдмунд достал из папки лист.

— Я подтверждаю, что по распоряжению господина Беннетта изменял назначения платежей. Он говорил, что деньги предназначены для погашения личных обязательств.

Селеста резко повернулась к Джулиану.

— Ты сказал, что это деньги компании для нашей свадьбы.

В комнате стало тихо.

— Селеста, замолчи, — прошипел он.

— Ты говорил, что твоя жена давно умерла.

Я почувствовала, как ногти впились в ладонь.

— Что ты ей сказал? — спросила я.

Селеста смотрела уже не на меня, а на него.

— Ты сказал, что Майя погибла в аварии и что ты должен сначала закончить дела с её наследством.

Маргарет медленно подняла глаза от документов.

— У нас есть ещё одна проблема. Сегодня утром банк заблокировал доступ к резервному счёту. Но час назад с него попытались перевести остаток средств.

— Кто подписал распоряжение? — спросила я.

Она повернула к нам последний лист.

Внизу стояла моя подпись.

Я не подписывала этот документ.

И тогда дверь зала распахнулась. На пороге стояла женщина с тростью и потемневшей от времени фотографией в руках.

— Майя, — сказала она, — я знаю, где была Мелисса в день, когда все решили, что она умерла…

ЧАСТЬ 3

— Это Дороти, — прошептала я.

Она стояла в дверях совета, опираясь на деревянную трость с латунной ручкой. Ей было семьдесят два, но плечи оставались прямыми. В другой руке она сжимала фотографию, края которой истёрлись от долгих лет в карманах.

— Вы не должны были приходить, — сказал Джулиан.

Дороти посмотрела на него.

— А ты не должен был произносить её имя.

Селеста вскочила.

— Кто такая Мелисса?

Я почувствовала, как в груди сжалось что-то старое и тяжёлое. Мелисса была моей младшей сестрой. Двадцать лет назад её объявили погибшей после пожара в загородном доме. Останки опознали по стоматологическим данным. Мама Дороти никогда не верила результатам, но никто не слушал её.

— Мама, что ты здесь делаешь?

— То, что должна была сделать давно. Говорю правду.

Она положила фотографию на стол. На ней Мелисса стояла у ворот реабилитационного центра «Святая Анна». Дата на обороте была сделана рукой Дороти.

— Она была жива, — сказала мама. — После пожара её нашли без документов. У неё была травма головы, она не помнила имя. Я нашла её через два года.

У меня перехватило дыхание.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что рядом с ней тогда уже был человек Джулиана.

Все посмотрели на него.

Джулиан сжал челюсти.

— Это безумие.

Дороти достала из сумки маленький синий блокнот.

— Мелисса вспомнила не всё. Но она помнила логотип компании на папке, которую видела в ночь пожара. И помнила голос мужчины, который сказал: «Если она заговорит, ваша семья потеряет всё».

Маргарет взяла блокнот.

— Здесь записи разговоров с клиникой.

— Имена нет, — сказала Дороти. — Но есть номера. Один из них принадлежал помощнику Джулиана.

Селеста отступила к стене.

— Ты сказал, что деньги нужны на лечение женщины в клинике, — прошептала она. — Ты сказал, что это твоя сестра.

Джулиан резко повернулся к ней.

— Я сказал то, что ты хотела услышать.

Эта фраза вырвалась у него слишком быстро. Даже он понял, что признался.

Эдмунд закрыл глаза.

— Платежи в клинику тоже проходили через подставную фирму.

Маргарет разложила перед советом документы. Переводы, счета, подписи. Деньги уходили не только на фиктивных поставщиков. Часть средств направляли в «Святую Анну», чтобы оплачивать пребывание Мелиссы и удерживать её под чужим именем.

Я смотрела на Джулиана и не узнавала человека, с которым прожила семь лет.

— Ты знал, что Мелисса жива?

— Я пытался защитить компанию, — ответил он.

— Ты запер мою сестру в клинике.

— Она могла разрушить всё.

Дороти ударила тростью по полу.

— Она могла рассказать, как ты подделал документы о пожаре и использовал имя моего мужа, чтобы получить доступ к семейному фонду.

Теперь стало ясно: Джулиан не просто крал деньги. Он годами скрывал, что именно через ту старую схему получил влияние в компании, а затем женился на мне, чтобы окончательно закрепиться рядом с наследством.

Селеста побледнела.

— А я? Ты собирался жениться на мне после её смерти?

— Уйди, — сказал он.

Она сняла с руки часы и положила их на стол.

— Я больше не буду за тебя молчать.

В этот момент телефон Маргарет зазвонил. Она ответила, несколько секунд слушала и передала его мне.

— Майя, это из клиники.

Я прижала телефон к уху.

Женский голос сказал:

— Мелисса очнулась и требует говорить только с вами. Но она успела назвать имя человека, который приехал к ней сегодня ночью…

Я посмотрела на Джулиана. Он уже направлялся к боковой двери.

За дверью его ждала не свобода, а человек, которого он считал исчезнувшим навсегда…