ЧАСТЬ 4 — Я потребовала от мужа назвать настоящую хозяйку дома, и после его ответа улыбка свекрови исчезла

ЧАСТЬ 4

Марта закончила фразу, и Лукас схватился за спинку стула.

— Я верну.

— Чем? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом на Беатрис.

Ответа не было.

На настенных часах было без десяти шесть. За окном сгущались тучи, а по стеклу начинали бить первые крупные капли. Но в доме всё ещё стояла удушающая жара: кондиционер наверху так и не заработал.

Марта раскрыла папку.

— Сумма аванса — сорок тысяч. Если деньги не будут возвращены сегодня, компания направит требование владельцу объекта.

— Я не владелец, — сказал Лукас.

— Именно поэтому им придётся разговаривать с вашей женой.

Я посмотрела на мужа.

— Где деньги?

Он провёл ладонью по волосам.

— Я оплатил ими долги матери.

Беатрис резко повернулась.

— Какие долги?

— Те, о которых ты просила меня не говорить.

— Ты сказал, что деньги пришли от банка!

— Я хотел, чтобы ты не паниковала.

— Ты отдал сорок тысяч людям, которым должна я?

— Я отдал их, потому что ты сказала, что они приедут к тебе на работу.

Беатрис замолчала.

Это была первая трещина в её образе женщины, которая всё контролирует. Она опустила сумочку на стол и медленно села.

— Я не думала, что всё так обернётся, — сказала она.

Я не почувствовала торжества. Только усталость.

Два года я жила рядом с людьми, которые называли мою терпеливость слабостью. И теперь передо мной сидели двое взрослых, перекладывая друг на друга последствия своих решений.

— У тебя есть машина, — сказала я Лукасу.

— Она стоит меньше половины.

— Есть накопления.

Он отвёл взгляд.

— Я перевёл их в долгосрочный вклад. Доступ откроется через три недели.

Марта посмотрела на часы.

— У нас осталось сорок минут.

— Я выпишу расписку, — сказал Лукас.

— Компания не примет расписку.

Беатрис вдруг поднялась.

— Я продам украшения.

Лукас резко обернулся.

— Мама, нет.

Она расстегнула маленький замок на сумочке и достала бархатный футляр. Внутри лежали золотые серьги с тёмными гранатами.

— Они от твоего отца, — сказала она мне. — Эдвард отдал их мне в больнице. Сказал, что я заслужила благодарность.

Я узнала серьги. Однажды видела их на фотографии, где отец стоял возле окна больничной палаты.

— Он не мог их отдать, — прошептала я. — Они были моей матери.

Беатрис закрыла глаза.

— Он попросил меня сохранить их для тебя, если ты когда-нибудь узнаешь всю правду.

— А ты носила их два года.

— Я боялась, что ты отвернёшься, если узнаешь, что я брала деньги на лечение твоего отца.

— И поэтому решила присвоить его дом?

Она сжала футляр.

— Нет. Это сделал Лукас. Я просто поверила ему, когда он сказал, что твой отец хотел, чтобы дом остался семье.

Лукас вскочил.

— Не перекладывай всё на меня!

— Ты говорил, что Серена никогда не узнает о фонде. Ты говорил, что если дом будет оформлен на тебя, мы сможем вернуть долг и оставить мне комнату.

— Я хотел защитить тебя!

— Ты хотел выглядеть богатым перед своими друзьями, — сказала я.

Он замер.

И это было правдой. Я вспомнила его разговоры о доме: как он приглашал знакомых на ужины, называя его «семейным наследством», как раздражался, когда я упоминала, что всё оформлено на меня. Ему нравилось чужое восхищение. Ему нравилось быть хозяином того, что никогда ему не принадлежало.

Марта протянула мне реквизиты компании.

— Решение за вами.

Я достала телефон.

— Отец оставил фонд. Где он находится?

Марта назвала банк и имя управляющего. Я позвонила туда прямо из прихожей.

Через семь минут выяснилось, что фонд действительно существовал. Но получить деньги могла только я, лично подтвердив, что не передаю право собственности на дом.

Условие было простым.

Деньги можно было использовать для погашения медицинского долга Беатрис, но не для спасения Лукаса от обязательств, возникших из его предложения о продаже.

Я вернулась к столу.

— Я могу закрыть долг Беатрис из фонда отца. Но аванс ты вернёшь сам.

Лукас побледнел.

— У меня нет сорока тысяч.

— Тогда продашь машину и снимешь вклад с потерей процентов.

— Это разрушит меня.

— Нет. Это разрушит твою привычку жить за счёт чужого имени.

Он сжал кулаки.

— Ты правда собираешься выставить меня на улицу?

— Я собираюсь прекратить наш брак.

Беатрис подняла голову.

— Серена…

— Тебе я тоже не обещаю остаться здесь. Но ты получишь деньги на лечение. Не от него. От моего отца.

Она смотрела на меня долго, будто пыталась найти в моём лице прежнюю женщину, которую можно было пристыдить словом «семья».

— Почему ты помогаешь мне?

Я положила на стол её медицинские счета, которые нашла в ящике Лукаса, и сверху — письмо отца.

— Потому что помощь, которую он оказал тебе, была настоящей. А то, что вы сделали потом, настоящим не стало.

Беатрис заплакала беззвучно. Слёзы падали на гранатовые серьги, лежавшие у неё на ладони.

Через час мы сидели в банке у стола управляющего. Я подписала перевод на медицинские долги. Беатрис подписала заявление, что не претендует на дом и освобождает его в течение десяти дней.

Лукас подписал отдельное обязательство вернуть компании аванс. Он продал машину в тот же вечер и снял вклад, потеряв почти все проценты.

Я не присутствовала при его разговоре с покупателем. Мне хватило того, что, возвращаясь, он принёс мне связку ключей от кабинета и положил её на дубовый стол.

— Я думал, что если назову дом своим достаточно много раз, он когда-нибудь станет моим, — сказал он.

— Дом никогда не был твоим.

— А ты когда-нибудь любила меня?

Я посмотрела на латунную табличку, лежавшую рядом с ключами.

— Любила мужчину, который умел слышать слово «нет». Потом ты стал слышать только то, что тебе было выгодно.

Он кивнул и ушёл собирать вещи.

Беатрис осталась в бывшей гостевой комнате до перевода денег в лечебный центр. Перед отъездом она сама принесла из кладовки коробку с фотографиями моего отца.

На каждой фотографии были следы пыли. На одной — залом посередине лица.

— Я могу повесить их обратно? — спросила она.

Я взяла снимок и провела пальцем по залому.

— Нет. Я сама.

Она кивнула.

Потом сняла с шеи гранатовые серьги и протянула мне футляр.

— Он сказал, что ты должна получить их, когда перестанешь защищать всех от правды.

Я не сразу смогла взять футляр.

— Ты знала, что он так сказал?

— Знала. Но надеялась, что он ошибся.

В кабинете пахло древесиной и старой бумагой. Я прикрепила латунную табличку обратно к двери, а фотографии расставила на полке именно так, как делал отец.

Внизу Беатрис ждала машину лечебного центра. Она не просила прощения. Не обещала измениться. Просто держала в руках документы на оплату лечения и смотрела на дом, который так долго называла своим.

— Серена, — сказала она перед уходом, — он действительно любил тебя.

— Возможно.

— Но любовь не всегда делает человека честным.

— Я знаю.

Она ушла с пустой сумочкой и футляром, который теперь принадлежал мне.

Лукас уехал следом, оставив на кухне свои чашки и на холодильнике список расходов, написанный его рукой. Я сняла список, сложила пополам и убрала в папку с документами — не как память, а как доказательство того, сколько стоило его молчание.

В семь утра мастер починил климатический блок. Холодный воздух пошёл по верхнему этажу, где два года его перекрывали чужие распоряжения.

Я вошла в кабинет, прикрепила на дверь табличку отца и поставила на стол его фотографию.

Потом надела гранатовые серьги.

В зеркале отражалась женщина, которую я долго не узнавала.

Она не выглядела победительницей.

Она выглядела хозяйкой собственного имени.

За стеной щёлкнул выключатель, и прохладный воздух зашумел над коробкой с отцовскими снимками, будто кто-то наконец вернул дому его голос.