ЧАСТЬ 4

…Марина выхватила телефон из моей руки.

— Где вы сейчас? — спросила она.

Мужчина назвал запасной вход. Потом связь оборвалась.

Адриан бросился к лестнице.

Оскар схватил его за плечо.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Убери руки.

— Хватит, Адриан.

В его голосе не осталось привычной мягкости, которой он говорил с журналистами и зрителями. Только усталость человека, слишком долго державшего дверь, за которой копилась чужая грязь.

Марта погасила свет в коридоре.

— Вниз нельзя. Охрана уже получила приказ никого не выпускать.

— Тогда выйдем через прачечную, — сказала Марина.

Я стояла, прислонившись к холодной стене. Под бинтами пульсировала кожа, но боль отошла куда-то далеко. Я думала только об одной фразе Феррера: «Сделать беременность невозможной».

Три года я считала себя виноватой.

Я записывала каждую таблетку, каждый анализ, каждый день цикла. Я покупала детские носки, когда видела их в витрине, а потом прятала покупки в дальний ящик, потому что Адриан говорил: «Не дави на нас этим». Я плакала в ванной, чтобы он не слышал.

Он слышал.

И использовал это.

Мы добрались до прачечной. Внутри пахло хлоркой и горячей тканью. Машины гудели, металлические корзины стояли вдоль стены.

Марта отвела в сторону стопку белья и показала узкий проход к погрузочной платформе.

Там нас ждал худой мужчина в коричневом пальто. Рядом с ним стоял мальчик в жёлтой шапке и с рюкзаком, на котором была вышита маленькая ракета.

Мужчина поднял руки.

— Я Томас Вега. Это Лео.

Мальчик спрятался за его бедро.

Адриан остановился.

— Томас…

— Не подходи к нему.

— Ты не имеешь права вмешиваться.

— Я имею право, потому что ты украл имя моего сына.

У меня перехватило дыхание.

— Объясните, — попросила я.

Томас посмотрел на меня.

— Ирене сказала Адриану, что беременна, когда мы ещё были вместе. Она убедила его, что ребёнок его. Но я работал в лаборатории, где делали первые анализы. Группа крови не совпадала. Адриан всё знал.

— Почему ты молчал? — спросила я.

— Потому что Ирене исчезла с Лео, а Адриан пригрозил, что уничтожит мою семью. Я трусил. Сегодня понял, что если продолжу молчать, мальчик станет ещё одним человеком, которым он управляет.

Лео выглянул из-за его пальто.

— Папа, это та тётя, про которую говорил дядя Адриан?

Адриан вздрогнул.

Я не смогла ответить. В этом ребёнке было что-то знакомое: не лицо, не глаза, а привычка сжимать ремешок рюкзака, когда взрослые спорят. Так делала я.

— Я не твоя тётя, — сказала я мягко. — Я Клара.

— Ты больная?

— Я лечусь.

— Дядя сказал, что ты опасная.

У Адриана дёрнулась щека.

— Я не говорил…

— Говорил, — перебил Томас. — Он объяснял мальчику, что ты можешь забрать его у Ирене.

Марина достала телефон.

— У меня есть контакты службы защиты детей. Томас, если вы готовы подтвердить отцовство, завтра начнётся процедура. Но сейчас надо уехать безопасно.

Снаружи хлопнула дверца автомобиля.

Марта прижала палец к губам.

— Они здесь.

Адриан внезапно сделал шаг к мальчику.

— Лео, иди ко мне. Я отвезу тебя к маме.

Лео не двинулся.

Томас встал перед ним.

— Ты больше никого не повезёшь.

— Ты понятия не имеешь, что я сделал для этого ребёнка.

— Я знаю, что ты сделал с Кларой.

Адриан повернулся ко мне.

— Клара, ты правда позволишь им разрушить всё? Я любил тебя.

Мне стало почти физически трудно смотреть на него. Не потому, что я сомневалась. Потому что когда-то его лицо было местом, где я искала спокойствие.

— Ты любил то, какой я делала твою жизнь, — сказала я. — Женщину, которую можно было запереть за красивыми словами.

Он шагнул ближе.

— Я дал тебе всё.

— Кроме права знать, что происходило с моим телом.

Феррер, стоявший у стены, поднял папку.

— И кроме права решать, жить ли вашим детям.

Адриан резко развернулся к нему. На полу блеснуло лезвие, выпавшее из кармана его пальто. Он поднял его, но не успел приблизиться: Оскар перехватил его руку и прижал к металлической корзине.

— Отдай, — процедил Оскар.

— Предатель.

— Нет. Просто человек, который наконец выбрал сторону.

Марина вызвала охрану клиники и представителей службы защиты детей. Адриана увели через боковой коридор. Он продолжал кричать, что все вокруг неблагодарные, что его оболгали, что без него никто не выживет.

Лео смотрел ему вслед, прижав к груди рюкзак-ракету.

— Он плохой? — спросил мальчик.

Томас присел перед ним.

— Он сделал плохие вещи. Но ты не обязан становиться плохим из-за него.

В семь утра мы уже были в кабинете Марины. Моя сумка лежала на стуле, а рядом стояла коробка со свадебными туфлями. Кремовая лента всё ещё была испачкана грязью.

Феррер передал Марине оригиналы записей. Он согласился дать показания и вернуть деньги, которые получил от Адриана, но это не отменяло его вины. Его лишили права практиковать, а клиника закрыла отделение до окончания проверки.

Оскар пришёл последним.

Он положил на стол флешку с рекламными договорами и ключи от загородного дома Адриана.

— Я не хочу его имущества, — сказала я.

— Это не подарок, — ответил Оскар. — Это список счетов, через которые шли выплаты. Я передал копии Марине. И ещё… я отказался вести его проекты.

Он выглядел измученным.

— Почему ты вообще помог мне? — спросила я.

Оскар долго смотрел на свои сбитые костяшки.

— Потому что восемь лет назад моя сестра подписала контракт с Адрианом. Он забрал её песни, а я сказал ей терпеть. Я думал, что деньги спасут нас обоих. Потом она перестала писать. Вчера я услышал, как он говорит о тебе, и понял: я снова стою рядом и называю трусость работой.

Я не стала его утешать. Только взяла бумаги.

— Свидетелем ты будешь?

— Буду.

— Даже если потеряешь всё?

— Я уже потерял достаточно, пока делал вид, что ничего не происходит.

После этого началась не красивая месть, а тяжёлая работа. Мои медицинские записи проверяли независимые специалисты. Поддельную подпись сравнивали с настоящей. Компания Адриана разорвала рекламные соглашения, потому что выяснилось: семейный образ строился на скрытых платежах и подкупленных заключениях.

Ирене пришла к Марине через два дня. Она была без макияжа, в мятом пальто и держала в руках папку с документами на Лео.

— Я не знала о препаратах, — сказала она.

Я смотрела на неё, пока она не отвела взгляд.

— Но знала, что он собирается причинить мне вред?

— Я знала, что он хочет отменить свадьбу. Про нападение — нет.

— А про то, что он держит вас обеих рядом ради своей карьеры?

Ирене сжала папку.

— Знала. Мне казалось, если он признает Лео, всё остальное можно будет пережить.

— Можно ли?

Она не ответила.

Мы не стали подругами. Так не бывает после такого. Но Ирене подписала показания, передала сообщения Адриана и позволила Томасу пройти официальный тест на отцовство. Результат подтвердил его слова.

Лео остался с Томасом. Ирене получила право видеться с сыном и начала отдельную борьбу за собственную жизнь, уже без обещаний Адриана.

Мою свадьбу отменили не громким заявлением, а одним письмом, которое Марина отправила всем подрядчикам. Поместье под Толедо вернуло зал. Ателье прислало мне коробку с платьем и записку без лишних слов: «Мы сохранили его, если вы захотите забрать».

Я не забрала.

Через несколько недель врачи сказали, что окончательная операция не гарантирует прежнего лица, но позволит восстановить повреждённую кожу. Я согласилась. Не ради камер, не ради Адриана и не ради того, чтобы кто-то снова назвал меня красивой.

Перед операцией Марина принесла мне копию первой медицинской записи. Там, где когда-то стояла поддельная подпись, теперь была отметка независимого эксперта.

— Как вы хотите подписать заявление? — спросила она.

Я взяла ручку.

Моя рука дрожала, но буквы вышли ровно.

«Клара Видаль. Пациентка, которой лгали».

Марина посмотрела на меня.

— Оставите эту формулировку?

— Нет. Замените.

— На какую?

Я перевернула страницу и написала своё имя ещё раз.

— «Клара Видаль. Свидетельница обвинения».

В день, когда я пришла давать показания, у здания клиники стояли журналисты. Они кричали вопросы об Адриане, Ирене, нападении и моём лице.

Я прошла мимо них вместе с Мартой.

У входа Лео держал свою ракету и показывал Томасу рисунок. На нём были три фигуры: мальчик, мужчина и женщина с огромным жёлтым солнцем вместо половины лица.

— Это ты? — спросила я.

— Да, — сказал Лео. — Я нарисовал, чтобы ты не боялась.

Я присела перед ним.

— Я не боюсь рисунков.

— А чего ты боишься?

Я посмотрела на дверь кабинета, где меня ждали документы о трёх годах лжи, и ответила честно:

— Иногда боюсь, что забуду, какой была до всего этого.

Лео протянул мне карандаш.

— Тогда дорисуй себя сама.

Я взяла карандаш и добавила к жёлтому солнцу тонкую красную линию — не шрам, а улыбку.

Потом поднялась и вошла в кабинет, где на столе лежали настоящие бумаги, настоящие имена и подпись, которую уже никто не мог поставить за меня.

А на рисунке Лео солнце всё ещё занимало половину моего лица.