Я приказал выгнать босую женщину от ворот, но после её первых слов мой охранник побледнел

— Я стоял у окна, когда врач сказал, что мои шестилетние близнецы могут не дожить до следующей недели, а у ворот тем временем кричала нищая женщина, требуя впустить её к детям.

В стеклянной медицинской комнате моего чикагского особняка пахло спиртом, горячим металлом аппаратов и детским шампунем. За прозрачной перегородкой Джона и Блайт спали, держась за руки. Их лица стали почти прозрачными, а на запястье Джоны болтался жёлтый браслет с нарисованным солнцем.

Доктор Франклин Йейтс снял очки и медленно протёр их салфеткой.

— Мы исчерпали возможности нынешнего лечения, Лоусон.

— Вы сказали, что показатели должны подняться.

— Я ошибся.

Я повернулся к нему.

— Что значит «ошиблись»?

Он посмотрел не на меня, а на детей.

— Их организм больше не отвечает. Если мы не найдём подходящий источник клеток, у нас осталось около десяти дней.

Десять дней.

Я привык, что люди замолкают, когда я вхожу в комнату. Моё имя открывало двери банков, закрывало рты свидетелям и заставляло вооружённых мужчин опускать глаза. Но рядом с детской кроватью вся власть Мерсеров выглядела дешёвой игрушкой.

Я вошёл к близнецам. Блайт проснулась первой.

— Папа, ты опять не спал?

— Спал.

— Неправда, — прошептал Джона. — У тебя галстук вчерашний.

Я взглянул на тёмно-зелёный галстук, измятый у воротника, и попытался улыбнуться.

— Значит, он хороший. Выдержал ночь.

Блайт сжала мой палец.

— Если я уйду первой, Джона сможет пойти со мной?

У меня перехватило дыхание.

— Никто никуда не уйдёт.

— Мама тоже так говорила, — сказала она.

Женевьева умерла два года назад, но её имя всё ещё жило в каждом углу дома. На лестнице висел её портрет. В библиотеке лежала книга с загнутой страницей. А в ящике моего стола хранилась маленькая белая заколка в форме луны, которую она надевала Блайт перед каждой процедурой.

К полудню завтрак остыл, а в доме стало так тихо, будто стены тоже боялись дышать. Охрана проверяла камеры. Слуги ходили на цыпочках. За двенадцатифутовой оградой дежурили люди с оружием, но ни один из них не мог остановить болезнь.

В три часа в мой кабинет вошёл Прескотт Хейл. Он был моим управляющим двадцать два года и никогда не входил без стука. Сегодня он постучал дважды, но всё равно остался у двери.

— Она всё ещё у ворот.

— Кто?

— Женщина, о которой говорила Одэтта. Та, что пришла насчёт работы сиделки.

— Мы никого не нанимаем. Прикажи вывести её.

Прескотт не двинулся.

— Она говорит, что ей некуда идти.

— Это не моя проблема.

— Она знает о детях.

В кабинете зазвенели настенные часы.

Я медленно поднялся.

— Что именно она знает?

— Что Джона и Блайт умирают.

Моя рука легла на край стола. Под пальцами хрустнул жёлтый бумажный браслет, который Джона сделал для сестры.

— Кто ей рассказал?

— Она не сказала.

— Тогда спроси ещё раз.

Прескотт побледнел.

— Лоусон, она утверждает, что пришла не просить работу.

— А зачем?

Он посмотрел на закрытую дверь медицинской комнаты.

— Она сказала: «Я пришла вернуть детям то, что у них украли».

Я приказал открыть ворота. Но прежде чем охрана успела привести незнакомку, на внутреннем экране появилась её рука, поднятая к объективу. В пальцах она держала сложенную детскую фотографию. Прескотт приблизил изображение, и я увидел на обороте знакомый почерк Женевьевы. Женщина у ворот перевернула снимок и начала разворачивать бумагу…

ЧАСТЬ 2

На фотографии были мы втроём: я, Женевьева и маленькая Блайт в больничной шапочке. Снимок был сделан за месяц до смерти моей жены и исчез из её кабинета в день похорон.

— Увеличь изображение, — сказал я.

Прескотт нажал кнопку. Камера приблизила лицо женщины. Ей было около сорока. Сухие волосы, потрескавшиеся губы, тёмное пальто, слишком лёгкое для ноябрьского холода. На левой ладони виднелся свежий ожог.

— Откройте ворота, — повторил я.

— Мы можем сначала обыскать её.

— Если бы она хотела причинить вред, не стала бы стоять перед камерой.

Прескотт коротко взглянул на меня.

— Вы уверены?

— Нет. Но я больше не уверен ни в чём.

Ворота разошлись с глухим металлическим стоном. Женщина вошла одна, без сумки и телефона. На её ботинках засохла глина, а в руке она держала фотографию так бережно, словно это было единственное, что осталось у неё после пожара.

В гостиной она не села. Смотрела на мраморный пол, где отражались люстры.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Мара Вейл.

— Кто вы для моей жены?

Её взгляд дрогнул.

— Та, кем она не хотела меня считать.

— Отвечайте прямо.

— Я была её сестрой.

Прескотт резко вдохнул.

Я рассмеялся, но смех вышел сухим.

— У Женевьевы не было сестры.

— У Женевьевы не было семьи, о которой она говорила вам. Это не одно и то же.

— Где доказательства?

Мара достала из кармана маленькую жестяную коробку из-под леденцов. Крышка была вмята, на боку сохранилась наклейка с нарисованной грушей.

— Она принесла её мне за три дня до смерти.

Внутри лежал молочный зуб Блайт, перевязанный тонкой марлевой лентой, и клочок бумаги.

Я узнал почерк жены сразу.

«Если со мной что-то случится, найди Лоусона. Не доверяй тем, кто скажет, что дети не могут быть спасены».

Пол подо мной словно качнулся.

— Почему вы ждали два года?

Мара сжала коробку.

— Я не ждала. Меня заперли.

— Кто?

— Человек, который следил за вашими финансами и за лечением детей. Он знал, что Женевьева искала меня. Он нашёл меня раньше вас.

— Назовите его.

Она посмотрела на Прескотта, и тот впервые за всё время отвёл глаза.

Я заметил это движение. Маленькое. Почти незаметное. Но в моей жизни предательство всегда начиналось именно с таких мелочей.

— Выйди, Прескотт.

— Лоусон…

— Сейчас.

Когда дверь закрылась, Мара прошептала:

— Вам нельзя никому верить в этом доме.

Я поставил на стол фотографию.

— Женевьева написала, что дети могут быть спасены. Как?

— Потому что она успела узнать причину, по которой лечение не работает.

— Какую причину?

Мара достала из подкладки пальто тонкую пластиковую карту памяти.

— Я принесла запись и результаты анализа.

— Откуда они?

— Из клиники, где ваши дети родились.

Я протянул руку, но она не отдала карту.

— Сначала вы должны кое-что услышать.

Она достала старый диктофон. Из динамика послышался хриплый голос Женевьевы:

— Мара, если ты это слышишь, значит, я не успела сказать ему правду. Дети не просто больны. Их история началась с обмана. И человек, который всё устроил, до сих пор рядом с Лоусоном…

Запись оборвалась.

В ту же секунду в коридоре хлопнула дверь. Прескотт закричал, что к дому подъехали люди Кросби Вейна. Мара побелела.

— Они пришли не за вами, — сказала она.

— Тогда за кем?

Она посмотрела наверх, туда, где спали мои дети.

— За тем, что находится в их крови…

ЧАСТЬ 3

— За тем, что находится в их крови, — повторила Мара.

Снаружи завыла сирена. На стене мигнула красная лампа тревоги, а охрана забегала по коридорам. Я схватил пистолет из нижнего ящика, но Мара перехватила мою руку.

— Если начнётся стрельба, дети не переживут.

— Тогда говорите быстро.

Мы заперлись в малой библиотеке. На столе лежала карта памяти, рядом — жестяная коробка с грушей на крышке. Мне казалось, что весь дом слушает.

Мара вставила карту в компьютер.

На экране появилась запись с камеры клиники. Дата стояла за четыре месяца до рождения близнецов. Женевьева сидела в кабинете, бледная и беременная. Напротив неё стоял Прескотт.

— Вы обещали, что донор останется неизвестным, — говорила Женевьева.

— Так и будет, если вы подпишете бумаги.

— Но почему в договоре указано, что дети не имеют права на повторный анализ?

Прескотт наклонился к ней.

— Потому что ваш муж не должен узнать, откуда взялся генетический материал.

Я отступил от экрана.

— Это невозможно.

Мара включила второй файл. Появился голос доктора Йейтса, записанный в той же клинике.

— Образцы Джоны и Блайт были подменены. Их нынешние показатели не совпадают с исходными данными.

Я резко повернулся к Маре.

— Подменены кем?

— Людьми Кросби Вейна. Но заказал это не Кросби.

На экране возник документ с печатью лаборатории. В нём говорилось, что близнецы унаследовали редкую болезнь крови от неизвестного донора. Однако рядом лежал другой анализ, сделанный Женевьевой тайно.

Мара положила ладонь на лист.

— Ваша жена нашла настоящего биологического донора. Это я.

Я не сразу понял слова.

— Вы… донор?

— Моя кровь совместима с детьми. Почти идеально. После рождения Женевьева узнала, что им понадобится пересадка. Она пыталась вернуть меня, потому что только мои клетки могли дать им шанс.

— Почему вы не пришли тогда?

— Пришла. Но меня схватили у вокзала. Я провела двадцать два месяца в закрытом лечебном центре под чужим именем. Мне сказали, что Женевьева умерла и дети тоже не выжили.

У меня задрожали пальцы.

— Кто оплачивал этот центр?

Мара молча повернула экран.

Там стояла подпись Прескотта Хейла.

Дверь библиотеки распахнулась. Прескотт вошёл с двумя охранниками, но остановился, увидев запись.

— Вы не понимаете, что делаете, — сказал он.

— Я понимаю, что ты украл у моих детей шанс на жизнь.

— Я защищал компанию.

— Ты подменил анализы.

— Если бы Мерсеры узнали о происхождении детей, началась бы борьба за наследство. Кросби хотел уничтожить вас. Я решил управлять ситуацией.

— И позволил им умирать?

Прескотт посмотрел на меня.

— Болезнь настоящая. Я только не дал вам найти правильное лечение.

Мара достала телефон.

— Вся запись уже отправлена прокурору и доктору Йейтсу.

Лицо Прескотта стало серым.

Я вызвал охрану, но он вдруг улыбнулся.

— Слишком поздно. Ваша подпись уже стоит на распоряжении, по которому управление фондом переходит ко мне, если дети умирают.

Он положил на стол копию документа.

И тут мой телефон зазвонил. На экране высветился номер клиники. Я ответил, ожидая услышать Йейтса, но вместо него раздался незнакомый женский голос:

— Мистер Мерсер, не везите детей на пересадку. Ваша жена оставила для них ещё один документ, и если вы его подпишете, они могут погибнуть…