ЧАСТЬ 4

Нора уже открывала новую папку.

— Передайте своему клиенту, что все разговоры теперь идут через меня, — сказала она в телефон. — И предупредите его: ещё одна ложь о состоянии моей сестры будет приложена к материалам дела.

Мужчина на другом конце попытался возразить.

— Мисс Коллинз, ваш муж обеспокоен безопасностью ребёнка.

— Тогда пусть начнёт с собственной безопасности и перестанет нарушать закон.

Нора отключилась.

Я лежала под белым одеялом, а на животе мерно двигался датчик. Дочь снова толкнулась, будто услышала мой страх и решила напомнить: я должна оставаться здесь, в настоящем.

Итан звонил каждые десять минут.

Сначала он просил поговорить.

Потом требовал.

— Ты не можешь запретить мне видеть собственную дочь, — сказал он в голосовом сообщении.

Следом пришло другое:

— Если ты настроишь против меня Нору, я расскажу всем, какая ты на самом деле.

Я слушала молча.

Нора сохраняла каждое сообщение.

К вечеру Итан прислал фотографию пустой детской комнаты. На снимке белая кроватка стояла у стены, а над ней висела наша первая семейная фотография. Он написал: «Ты отнимаешь у ребёнка отца».

Я посмотрела на экран и ответила только один раз:

— Ребёнок не виноват в том, что отец оставил его мать в беде.

После этого я заблокировала его номер.

Но на следующий день он приехал в больницу.

Я увидела его через стекло двери. Он стоял рядом с мужчиной в костюме, держал кожаную папку и пытался выглядеть спокойным. На самом деле он всё время тёр большим пальцем край обручального кольца.

Нора вышла в коридор.

— Вы не можете войти без разрешения пациентки.

— Я её муж.

— Пока да. Но это не даёт вам права давить на неё.

— Я хочу увидеть Майю.

— Она не хочет вас видеть.

Итан посмотрел на меня сквозь стекло.

— Майя, пожалуйста. Дай мне пять минут.

Я подошла ближе, но дверь не открыла.

— Ты уже получил свои пять минут. Они были в нашей спальне, когда я просила отвезти меня в больницу.

— Я ошибся.

— Ты не ошибся. Ты выбрал.

Он сжал губы.

— Лорен была в опасности.

— А теперь послушай себя.

Нора включила запись на телефоне и поставила громкость так, чтобы слышал весь коридор.

«Если Майя сама уедет, всё будет проще».

Голос Лорен отразился от кафельных стен.

Итан замер.

Он услышал собственную жизнь со стороны: не объяснения, не оправдания, не удобные слова о панической атаке, а холодный план двух людей, которые обсуждали, как убрать беременную женщину из собственного дома.

— Вы не имеете права… — начал он.

— Это ваши слова, — сказала Нора.

— Я был растерян.

— Вы говорили это не в растерянности, — ответила я. — Вы говорили это уверенно.

Его адвокат тихо отступил к лифту.

— Итан, я не буду участвовать в попытке представить её опасной без медицинских доказательств, — сказал он. — Более того, я советую вам прекратить контакты напрямую.

Лицо Итана стало серым.

— Ты мой адвокат.

— Я ваш бывший адвокат.

Двери лифта закрылись между ними.

Итан остался один.

Через два дня я вернулась домой под защитой Норы и её мужа Павла. В детской пахло свежей краской и лавандовым порошком. На полу лежали крошечные носки, которые я складывала в ночь кровотечения. Один был вывернут наружу.

Я подняла его и долго держала в руках.

Итан забрал часть вещей ещё до того, как суд выдал временный запрет приближаться к дому. Он оставил телевизор, старые книги и нашу свадебную фотографию, но унёс почти всё, что напоминало о дочери.

Пустая полка над кроваткой выглядела страшнее любого крика.

Лорен тоже исчезла. Она написала Норе признание и уехала к сестре в другой штат. В письме было сказано, что Итан обещал развестись со мной после родов и начать с ней новую жизнь. Она думала, что я сама уйду, если он достаточно долго будет называть меня нестабильной.

Я не ответила ей.

Не потому, что не понимала её страха.

А потому, что больше не хотела быть человеком, который спасает всех, кроме себя.

Через шесть недель родилась Эмма.

Роды начались ночью, но на этот раз рядом со мной была Нора. Она держала мою руку, считала вдохи и ругалась на медицинский аппарат, когда тот снова начал пищать.

— Я здесь, — повторяла она.

И я верила ей.

Итан приехал в больницу утром. Его пустили только на короткую встречу под наблюдением. Он стоял у двери, пока я держала дочь.

Эмма спала, сжимая крошечный кулак.

— Можно мне её увидеть? — спросил он.

Я кивнула.

Он подошёл, но не коснулся ребёнка.

— Она похожа на тебя.

— Надеюсь, характером тоже.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка не появилась.

— Я всё исправлю.

— Нет, Итан. Ты можешь только перестать усугублять.

Он опустил взгляд.

— Я люблю вас.

Когда-то эти слова разрушили бы мою решимость.

Теперь они просто прозвучали слишком поздно.

— Любовь — это не то, что человек чувствует, когда ему удобно. Это то, что он делает, когда страшно.

Через три месяца суд утвердил временный порядок общения. Итан мог видеть Эмму только в присутствии специалиста. Его ложные заявления о моём состоянии были отклонены, потому что медицинские записи, записи камер, журнал звонков и голосовые сообщения говорили громче его объяснений.

Он не был арестован.

Его не посадили.

Но суд обязал его оплатить лечение, адвокатские расходы и пройти психологическую оценку перед расширением встреч с дочерью. Для него это было унижением. Для меня — просто последствиями.

Через полгода я переехала с Эммой в маленькую квартиру в Чаттануге. Утром я работала удалённо в отделе оформления медицинских документов, а после обеда гуляла с дочерью вдоль реки. На подоконнике стояла чашка с трещиной, которую я почему-то не выбрасывала. В холодильнике висел рисунок Эммы: круглая жёлтая луна, дом и две фигурки под одной крышей.

— Это мы? — спросила я.

— Да, — сказала она. — Я и ты.

— А папа?

Она задумалась.

— Он иногда приходит.

Я обняла её.

— Иногда — это тоже ответ.

Итан снова написал мне в ноябре.

«Я изменился. Дай мне вернуться. Хотя бы ради Эммы».

Я долго смотрела на сообщение. За окном шёл первый снег. Он ложился на балконные перила и таял у стекла.

Я ответила:

— Ради Эммы я больше не вернусь туда, где мне было страшно.