ЧАСТЬ 4 — Я вернулась с первым снимком дочери и увидела чужую вещь в нашей спальне — лицо мужа стало белым

ЧАСТЬ 4

Я не поехала одна.

Утром возле клиники меня ждали Оуэн, его адвокат и сотрудница полиции, которая приехала ко мне накануне. Дождь стучал по стеклянному навесу, а в руках у меня был тот самый конверт с печатью врача.

— Вы готовы? — спросила сотрудница.

Я посмотрела на снимок дочери, который всю ночь лежал у меня в кармане.

— Теперь да.

В кабинете нас встретила доктор Мэйсон. Она была бледной и держала в руках толстую медицинскую папку.

— Я должна была позвонить вам раньше, — сказала она.

— Почему не позвонили?

— Потому что ваш муж предъявил нотариальную доверенность. Я думала, что действую законно.

Она положила на стол копию документа.

— Но вчера вечером одна из медсестёр заметила несоответствие. Доверенность была оформлена на бланке нашей клиники, который мы перестали использовать два года назад.

Оуэн нахмурился.

— Кто имел доступ к старым бланкам?

Доктор Мэйсон открыла журнал.

— Администратор отделения. Её зовут Линда Кроуфорд.

Я знала это имя. Линда всегда встречала меня на стойке регистрации и слишком внимательно расспрашивала о Дэймоне.

— Она работала с ним? — спросила я.

— Она была его двоюродной сестрой, — ответила доктор. — И сегодня утром призналась, что передавала ему ваши записи.

Последняя часть головоломки встала на место.

Линда сообщала Дэймону даты моих приёмов. Поэтому он знал, когда я буду в клинике. Она подсказывала, какие документы можно запросить, и помогала создавать видимость, будто я сама нуждаюсь в наблюдении.

— А медицинское заключение? — спросила я.

Доктор Мэйсон опустила глаза.

— Я его не подписывала. Подпись подделана.

Оуэн включил запись, которую нашёл на телефоне Клэр. В кабинете снова прозвучал голос Дэймона: «Врач уже готовит заключение».

На этот раз он услышал его сам.

Потому что сотрудница полиции принесла планшет и включила запись в комнате для допросов. Дэймон сидел напротив адвоката, всё ещё пытаясь убедить себя, что сможет выбраться.

— Я просто хотел защитить имущество, — говорил он на записи.

— Вы сказали, что Анна должна потерять право распоряжаться собой, — напомнил адвокат.

— Я был зол.

— Вы подделали подпись.

— Я хотел, чтобы она испугалась.

— Вы обсуждали, как забрать ребёнка.

Долгая пауза.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

Дэймон поднял голову. Он услышал собственный голос из динамика и впервые понял, что от него уже нельзя убежать.

— Вы записывали меня? — спросил он.

Адвокат медленно закрыл папку.

— Нет. Вы сами оставили телефон включённым в кабинете. Система безопасности передала запись на резервный сервер.

Клэр тоже пришла в участок. Она плакала, но я не чувствовала к ней прежней жалости.

— Анна, я не хотела забирать твою дочь, — сказала она.

— Но хотела забрать моего мужа.

Она опустила голову.

— Я думала, он любит меня.

— Он любил только то, что мог контролировать.

Клэр подписала показания. Она призналась, что шесть раз входила в мой дом, что передавала Дэймону фотографии моих документов и что согласилась лжесвидетельствовать о моём состоянии.

Оуэн снял обручальное кольцо и положил его на стол.

— Я больше не буду твоим алиби, Клэр.

Она посмотрела на него, но он уже отвернулся.

Дэймон пытался звонить мне весь день.

Сначала он говорил, что всё объяснит.

Потом обещал, что изменится.

Потом требовал вернуть ему доступ к счетам.

На четвёртый звонок ответил мой адвокат.

— Мистер Рид, больше не связывайтесь с Анной напрямую.

— Это моя жена!

— Пока суд не установит иное, она ваша жена. Но не ваша собственность.

Он бросил трубку.

Через неделю я вернулась в спальню, чтобы забрать вещи. Комната казалась меньше, чем раньше. Банкетка стояла на прежнем месте, но под ней уже не было кружевного белья. Простыни заменили. На тумбочке лежала одна фотография — наша свадебная, перевёрнутая лицом вниз.

Я подняла её и долго смотрела на улыбки двух людей, которых больше не существовало.

В шкафу висело моё кремовое пальто.

На рукаве осталась маленькая вмятина от чужих пальцев.

Я не стала его выбрасывать.

В нём я вышла из дома.

Через три месяца родилась София.

Она появилась на свет ранним утром, когда за окнами шёл первый снег. Дочка была маленькой, сердитой и удивительно громкой. Когда акушерка положила её мне на грудь, я заплакала так, как не плакала ни на одном допросе и ни на одном заседании.

— У неё твой подбородок, — сказал Оуэн, который пришёл не как жених Клэр, а как мой друг.

Я улыбнулась.

— И характер Дэймона.

— Надеюсь, только голос.

Суд оставил Софию со мной. Дэймон получил право видеться с ней только под наблюдением, пока шло расследование. Его признали виновным в подделке документов, незаконном доступе к медицинским данным и попытке завладеть моими счетами.

Дом пришлось продать.

Я не могла больше спать в комнате, где каждое окно напоминало мне о лжи. На вырученные деньги я купила небольшую квартиру в другом городе — с жёлтой кухней, широким подоконником и детской комнатой, куда утром попадал солнечный свет.

Я устроилась бухгалтером в благотворительный фонд. Каждый день проверяла чужие цифры и теперь особенно хорошо знала цену одной поддельной подписи.

София росла быстро.

В пять месяцев она научилась хватать меня за волосы. В семь — смеяться, когда я изображала утёнка. В год она нарисовала на стене кривой дом с оранжевой крышей.

— Это мы, — объяснила я ей.

Она ткнула пальцем в маленькое окно.

— Свет.

— Да, милая. Свет.

Однажды вечером, почти через год после того дня, мне пришло сообщение от Дэймона.

«Я изменился. Дай мне ещё один шанс. Я хочу быть рядом с вами».

Я прочитала его дважды.

Раньше такая фраза разрушила бы мой сон. Теперь я просто положила телефон экраном вниз.

Через час пришло второе сообщение.

«София должна знать своего отца».

Я ответила только один раз: «Она узнает правду, когда станет достаточно взрослой. А я больше не вернусь к человеку, который пытался отнять у неё мать».

Потом заблокировала номер.

Оуэн иногда заходил к нам по воскресеньям. Он помогал собирать кроватку, приносил книги и никогда не задавал лишних вопросов. Мы не спешили давать нашим отношениям название. После предательства мне впервые было важно не обещание, а тишина рядом с человеком.

Весной я достала из шкафа кремовое пальто.

Вмятина на рукаве почти исчезла. Я надела его, посадила Софию в коляску и вышла на улицу. Воздух пах мокрой землёй, у подъезда звенел велосипед, а дочь держала в руке деревянную погремушку в форме луны.

На перекрёстке я остановилась и увидела своё отражение в витрине.

Я больше не выглядела женщиной, которая ждёт, когда ей разрешат поверить собственным глазам.

Я выглядела матерью.

Свободной.

Дома София уснула у меня на плече. Я накрыла её тем самым кремовым пальто, осторожно, чтобы не разбудить, и заметила: маленькая вмятина на рукаве теперь была скрыта её ладошкой.

Я выключила свет.

И впервые за долгое время в моём доме никто не прятался.