Я вернулся домой раньше срока и увидел, что жена делает у матери на кухне — её улыбка исчезла

Я увидел, как моя жена капала неизвестную жидкость в суп для моей матери, и понял: четыре месяца называл убийцу своей семьёй.

В тот день, в половине шестого вечера, я вошёл в дом в Койоакане на четыре часа раньше, чем обещал. Рейс в Монтеррей отменили из-за грозы, а я решил никому не сообщать о возвращении. В руке у меня был бумажный пакет с тёплыми сладкими булочками — такими, какие мама любила с корицей и апельсиновой цедрой.

Во дворе пахло мокрыми бугенвиллеями. Я уже представлял, как мама обрадуется, но вместо её старого радиоприёмника услышал с кухни приглушённый плач.

Я толкнул дверь.

Химена стояла у плиты, держа над тарелкой маленький стеклянный флакон без этикетки. Прозрачные капли одна за другой падали в густой суп. Мама сидела за столом, прижав ладонь к животу. Её ночная рубашка висела на худом теле, будто была сшита для другого человека.

У раковины застыла Лупита, наша домработница. В её пальцах дрожала медная чайная ложка с тонкой трещиной на ручке. Мама всегда ела только ею: говорила, что эта ложка досталась ей от бабушки и приносит удачу.

Химена даже не вздрогнула.

— Какой сюрприз, дорогой, — сказала она. — Ты ведь должен был прилететь завтра.

Я уронил пакет. Булочки раскатились по кафелю.

— Что ты добавляешь в суп?

— Несколько капель лекарства для аппетита. Врач разрешил.

— Это неправда! — выкрикнула Лупита.

Химена повернула к ней голову.

— Замолчи.

Но Лупита больше не могла молчать. Она схватилась за край раковины и заговорила так быстро, словно боялась, что её снова остановят.

— Господин Маурисио, она меняла лекарства вашей матери. Запирала дверь, когда приносила еду. После этого сеньора Тереса падала в обморок, спала по пятнадцать часов, а потом не понимала, какой сегодня день.

Я посмотрел на маму.

За последние месяцы она несколько раз говорила, что суп стал горьким, таблетки изменили цвет, а Химена не позволяет ей говорить со мной наедине. Я не слушал. Мне казалось, мама просто ревнует меня к жене.

Теперь её запавшие глаза смотрели на меня с такой усталостью, что мне стало трудно дышать.

— Я пыталась позвонить вам, — прошептала Лупита. — Но сеньора отобрала телефон. Сказала, что обвинит моего сына в краже, если я расскажу правду.

— Мама… — я опустился рядом с ней на колени.

Она не сразу меня узнала.

— Я говорила тебе, сын, — пробормотала она. — Но ты слишком хотел верить ей.

Я поднялся и вырвал флакон из руки Химены.

— Что здесь?

Улыбка исчезла с её лица.

— Твоя мать всегда ненавидела меня. Она хотела разрушить наш брак.

— Я вызываю скорую и полицию.

Химена шагнула ко мне.

— Не устраивай спектакль из-за старухи, которая и так умирает.

Внутри меня что-то оборвалось.

— Что ты с ней сделала?

Она стиснула зубы, а потом произнесла слова, которые уже невозможно было забрать назад:

— Дала ей необходимое, чтобы она перестала мешать.

На кухне стало так тихо, что я услышал, как с ложки Лупиты упала капля воды.

Мама вдруг подняла дрожащую руку и указала на сумку Химены.

— Там лежит то, что она собиралась дать мне сегодня ночью… Потому что сегодня она хотела закончить начатое…

ЧАСТЬ 2

— Потому что сегодня она хотела закончить начатое…

Мама не успела договорить. Её голова откинулась к спинке стула, а медная ложка выскользнула из пальцев Лупиты и звякнула о раковину.

— Мам! — я подхватил Тересу за плечи. — Мама, открой глаза!

— Она дышит, — прошептала Лупита, прижав ладонь к её шее. — Но пульс очень слабый.

Я набрал службу спасения. Химена тем временем бросилась к своей сумке, лежавшей на стуле возле окна. Я перехватил её руку.

— Не трогай.

— Отпусти меня!

— Там то, что ты собиралась дать моей матери?

— Там мои личные вещи.

— Тогда тебе нечего бояться.

Она посмотрела на меня. В её взгляде уже не было ни ласки, ни удивления. Только холодный расчёт. Именно этот взгляд я видел в зеркале последние месяцы, когда она убеждала меня, что мама преувеличивает свои недомогания.

Через семь минут во двор въехала машина скорой помощи. Фельдшер измерил давление, задал маме несколько вопросов и нахмурился.

— Её нужно немедленно в больницу. Сколько времени она принимает эти лекарства?

Я посмотрел на Химену.

— Не знаю.

— А вы должны знать, — резко сказал фельдшер. — У неё признаки тяжёлого отравления или передозировки.

Слово «отравление» ударило меня сильнее, чем любой крик.

Пока маму выносили на носилках, Химена пыталась преградить дорогу полицейскому, который приехал вместе с бригадой.

— Это семейное недоразумение, — сказала она. — Мой муж просто в панике.

— Тогда вы не возражаете против осмотра сумки? — спросил полицейский.

— У вас нет оснований.

— Основание — слова пострадавшей и найденный флакон.

Химена повернулась ко мне.

— Ты правда позволишь им унизить меня?

Я вспомнил, как она плакала у моей постели после свадьбы, как клала голову мне на плечо и говорила, что единственное её желание — стать частью нашей семьи.

— Ты сама унизила себя, — ответил я.

Сумку открыли на кухонном столе. Между косметичкой и ключами лежал второй флакон, пачка таблеток без упаковки и конверт, запечатанный воском.

Химена побледнела.

— Это не моё.

— В вашей сумке? — спросил полицейский.

— Она подбросила это! — Химена указала на Лупиту. — Эта женщина меня ненавидит.

Лупита выпрямилась, хотя её руки всё ещё дрожали.

— Я больше всего на свете боялась вас, сеньора. Но теперь боюсь только, что не успела спасти Тересу.

Полицейский забрал флаконы в прозрачные пакеты. Конверт он не открыл, но на его лицевой стороне я увидел мамино имя и дату, назначенную на следующий день.

— Что там? — спросил я.

Химена резко рванулась к столу.

— Не смейте!

Полицейский удержал её.

— Спокойно.

— Маурисио, послушай меня, — сказала она, впервые назвав меня не «дорогой». — Если ты сейчас вскроешь этот конверт, назад дороги не будет.

— Для кого?

Она промолчала.

В больнице врач сообщил, что мама в сознании, но состояние остаётся опасным. В её крови обнаружили вещества, несовместимые с назначенными лекарствами. Химена утверждала, что ничего не добавляла в еду, а я стоял в коридоре и чувствовал, как рушится каждый месяц моей семейной жизни.

Ночью адвокат нашей семьи, Рауль Мендоса, приехал в больницу. Он внимательно осмотрел конверт, потом достал из кармана перчатки.

— Я составил этот документ три недели назад, — сказал он. — Но Тереса запретила мне говорить о нём до её личного разрешения.

— Что внутри?

Рауль посмотрел на меня так, словно боялся, что я не выдержу.

— Не только её новое распоряжение. Там есть запись, которую она велела хранить отдельно.

— Какая запись?

Он положил конверт на металлический столик у палаты и поднёс руку к восковой печати.

— После этого ваша жена уже не сможет сказать, что всё происходящее было случайностью…

ЧАСТЬ 3

— После этого ваша жена уже не сможет сказать, что всё происходящее было случайностью…

Рауль сломал восковую печать ровно в два часа ночи. За стеклом палаты мерно мигал зелёный огонёк аппарата, а на стуле у моей ноги лежала та самая медная ложка с трещиной на ручке. Лупита принесла её из дома и сказала, что мама попросила не оставлять её там.

В конверте находились три листа, карта памяти и нотариально заверенное распоряжение.

Рауль разложил бумаги на столике.

— Тереса изменила завещание месяц назад. Но главное не это.

Я почувствовал, как леденеют ладони.

— Что она изменила?

— Ваша жена не должна была получить ни дома, ни доли в компании. Тереса оставила всё вам, а часть средств — фонду помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия.

— Поэтому Химена хотела её убить?

— Это объясняет мотив. Но послушайте запись.

Рауль вставил карту памяти в планшет. Сначала послышался шум посуды, потом голос Химены. Я узнал его сразу — мягкий, почти ласковый, тот самый голос, которым она просила меня не спорить с мамой.

— Вы подпишете доверенность завтра, Тереса. Иначе ваш сын узнает, что вы передали документы журналистам.

Голос мамы звучал слабо, но твёрдо:

— Я ничего не подпишу. Маурисио узнает всё.

— Он никогда вам не поверит. Он любит меня.

— Он просто пока не знает, кто вы.

На записи раздался удар, затем звон разбитого стекла.

Я отступил от стола.

— Это записано в доме?

— В кухне, — ответил Рауль. — Тереса сама попросила установить устройство после первого обморока.

Запись продолжилась.

— Через неделю дом и акции будут моими, — говорила Химена. — Вы подпишете бумаги или будете принимать суп, который я приготовлю.

Мама застонала.

— Ты не посмеешь.

— Уже смею. Маурисио вернётся только после сделки.

В палату вошёл следователь. За ним — врач и Лупита. Никто не произнёс ни слова. Даже Рауль, который всегда умел сохранять спокойствие, сжал губы так сильно, что они побелели.

Следователь выключил планшет.

— Господин Алькантара, лаборатория подтвердила: в супе и нескольких капсулах были измельчённые препараты, способные вызвать остановку сердца при регулярном употреблении. На флаконе обнаружены отпечатки вашей жены.

— Она призналась, — сказал я. — Прямо на кухне.

— Мы это зафиксировали. Она задержана и ждёт решения следователя.

В этот момент мама открыла глаза.

— Сын…

Я сел рядом и взял её за руку. Кожа у неё была холодной.

— Я здесь.

— Не отдавай ей то, что принадлежит тебе.

— Я ничего ей не отдам.

Химена появилась в дверях под охраной. Её волосы растрепались, на щеке остался след от слезы.

— Маурисио, поговори со мной без них.

— О чём?

— Я не хотела убивать её. Я хотела, чтобы она стала слабее и подписала бумаги.

— Ты только что призналась в покушении.

— Я была напугана! Ты бы всё оставил матери, а мне ничего.

— У тебя был мой дом. Моя фамилия. Моя жизнь.

Она посмотрела на меня почти с ненавистью.

— И этого мне было мало.

Следователь увёл её. Мама закрыла глаза, а я впервые за долгое время услышал, как она спокойно дышит.

Но телефон Рауля зазвонил почти сразу. Он выслушал собеседника, затем медленно поднял голову.

— Маурисио, есть проблема. Ваша жена успела использовать одну из поддельных доверенностей. Завтра утром должны перейти акции компании…