ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой раньше срока и увидел, что жена делает у матери на кухне — её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Маурисио, есть проблема. Ваша жена успела использовать одну из поддельных доверенностей. Завтра утром должны перейти акции компании…

Рауль говорил тихо, но я услышал каждое слово.

— Сколько времени у нас есть?

— До девяти утра. Потом сделку зарегистрируют.

— Отмените её.

— Я уже звоню нотариусу и в банк. Но нужен оригинал распоряжения вашей матери и заявление о подделке.

— Берите всё, что нужно.

Я посмотрел на маму. Она спала под тонким больничным одеялом, а возле её пальцев лежала медная ложка с трещиной на ручке.

— Я никуда не уйду, — сказал я.

— Вам придётся, — ответил Рауль. — Если хотите спасти компанию, мы должны действовать сейчас.

Через десять минут больничный коридор превратился в штаб. Рауль звонил нотариусу. Следователь связывался с лабораторией. Я подписывал бумаги, не чувствуя пальцев.

Химена звонила семь раз.

На восьмой раз я ответил.

— Где ты? — спросила она. Голос снова стал мягким. — Нам нужно поговорить спокойно.

— Ты в отделении полиции.

— Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснила.

— Если ты заберёшь заявление, я назову это несчастным случаем.

Я закрыл глаза.

— Ты добавляла вещества в суп.

— Я была в отчаянии.

— Ты угрожала моей матери.

— Потому что она хотела лишить меня всего!

— Ты слышишь себя?

На другом конце повисла пауза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты только что сказала, что пыталась заставить её подписать бумаги.

Рауль включил громкую связь. Следователь жестом попросил меня продолжать.

— Повтори, Химена. Скажи, зачем ты это делала.

— Я не буду ничего повторять.

— Но уже повторила.

— Маурисио, ты мой муж.

— Был.

Это слово далось мне тяжелее, чем я ожидал.

Следователь записал разговор, а Рауль отправил копию нотариусу. Через двадцать минут тот подтвердил, что сделка остановлена. Ещё через час банк заблокировал перевод.

Утром Химену привезли на допрос. Я сидел в соседней комнате за стеклом. Она вошла уверенно, поправила рукав и села напротив следователя.

— Я не виновна, — сказала она.

— Тогда почему на записи вы говорите, что собираетесь ослабить Тересу, чтобы получить подпись?

— Запись смонтирована.

Следователь включил первые секунды. Из динамика донёсся её голос.

«Маурисио вернётся только после сделки».

Химена замерла.

Потом послышалась другая фраза.

«Через неделю дом и акции будут моими».

Она смотрела на динамик так, будто впервые слышала собственный голос со стороны. Её пальцы медленно сжались на краю стола.

— Это не может быть доказательством, — прошептала она.

— Почему? — спросил следователь.

— Потому что… я не помню, что говорила.

— Зато запись помнит.

Она опустила голову.

Я не почувствовал радости.

Только усталость.

Через три дня суд назначил ей меру пресечения, а затем началось расследование по делу о покушении на убийство, подделке документов и мошенничестве. Нотариус подтвердил, что доверенность была изготовлена на компьютере Химены. На её счёте нашли переводы, сделанные задолго до того, как она стала уверять всех, что действовала из страха.

Мама провела в больнице две недели.

Когда я впервые привёз ей домашнюю еду, она долго смотрела на тарелку.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросила она.

Я разломил хлеб, попробовал суп первым и улыбнулся.

— Теперь уверен.

Она засмеялась, но через секунду у неё выступили слезы.

— Я не хотела быть для тебя препятствием.

— Ты была моей матерью. Я сам сделал тебя одинокой.

— Ты был ослеплён.

— Нет. Я просто боялся признать, что ошибся.

В конце месяца мы вернулись домой. В кухне всё осталось почти так же: белая плитка, потемневшая полка, след от горячей кастрюли на столе. Только стул Химены я вынес.

Её комната оказалась пустой.

На полке лежала фотография с нашей свадьбы. Я поднял её, перевернул и поставил лицом к стене. Не из мести. Просто не хотел больше видеть женщину, которой сам доверил ключи от дома и жизнь моей матери.

На нижней полке шкафа я нашёл её красный шарф. Он пах дорогими духами и дождём. Я сложил его в коробку и передал адвокату вместе с остальными вещами.

Мама увидела пустой шкаф.

— Тебе не обязательно всё выбрасывать сегодня.

— Я ничего не выбрасываю. Я освобождаю место.

Через шесть недель она уже ходила по саду. Сначала медленно, держась за мою руку, потом сама. Воробьи клевали крошки возле ступеней, а Лупита снова включила старый радиоприёмник.

Я продал дом в Койоакане и купил для мамы небольшую квартиру рядом с клиникой. Сам переехал в соседний район, чтобы быть недалеко, но впервые за годы жить не под чужими правилами.

По утрам я стал приходить к ней с кофе. По вечерам проверял лекарства лично и записывал всё в блокнот. Не потому, что больше никому не доверял, а потому, что понял: доверие не отменяет внимания.

Однажды в ноябре мама позвала меня к окну.

На подоконнике лежал рисунок, который она сделала цветными карандашами. На нём были два маленьких дома, соединённые дорожкой, и дерево с огромными красными цветами.

— Это мы? — спросил я.

— Это место, где никто никого не запирает.

Я улыбнулся.

— Красивое место.

— Мы его уже построили.

В тот же вечер пришло письмо от Химены. Она писала, что раскаялась, что всё поняла, что мы могли бы начать сначала. В конце просила передать ей медальон, который оставила в спальне.

Я прочитал письмо один раз.

Потом ответил:

«Я не буду возвращаться к жизни, в которой моя мать боялась есть, а я называл это семейными трудностями. Медальон передам через адвоката. Больше мне писать не нужно».

Я не злился.

И не ждал ответа.

Через несколько дней выпал первый снег. Мы с мамой сидели на кухне, а перед ней стояла тарелка горячего супа. Она взяла медную ложку с трещиной на ручке и осторожно размешала бульон.

— Знаешь, — сказала она, — раньше я думала, что эта ложка приносит удачу.

— А теперь?

Она посмотрела на меня.

— Теперь думаю, что удача — это когда тебя наконец услышали.

Я накрыл её руку своей.

За окном снег ложился на подоконник, белый и тихий. В доме больше никто не запирал двери. Больше никто не прятал лекарства. Больше никто не заставлял нас сомневаться в собственных словах.

Мама поднесла ложку к губам.

И впервые за много месяцев улыбнулась до того, как попробовала суп.