ЧАСТЬ 4 — Три женщины сообщили мне о беременности после одной поездки, но когда врач раскрыл папку, мой брат перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Он пришел не за разговором.

Я понял это по звуку за воротами: двигатель не заглушили, а значит, Эстебан собирался уехать сразу после того, как заберет документы или заставит меня подписать нужные бумаги.

Алехандро поднял ладонь.

— Никто не выходит.

— Он мой брат, — сказал я.

— Именно поэтому он знает, какую дверь вы откроете.

Телефон снова зазвонил.

Эстебан.

Я включил громкую связь.

— Рикардо, не усложняй, — произнес он. — Ты устал, вокруг тебя чужие женщины, а теперь еще дети. Подпиши доверенность, и я сам разберусь с этим хаосом.

— Ты подделал мои анализы.

На другом конце повисла пауза.

— Я спасаю тебя от публичного унижения.

— Ты использовал беременных женщин.

— Они сами приехали к тебе за деньгами.

Мариана резко встала.

— Мы все слышим тебя, Эстебан.

Он замолчал.

Валерия прижала телефон ближе к себе.

— Ты сказал, что Рикардо не отец. Теперь врач говорит обратное.

— Врачи говорят то, за что им платят.

Доктор Салас наклонился к микрофону.

— А видеозапись тоже говорит за деньги?

Эстебан выругался.

Алехандро нажал кнопку на своем телефоне.

— Запись разговора сохранена. Камера у ворот тоже работает. Полиция уже едет.

— Ты не посмеешь, — прошипел Эстебан.

— Я посмею, — ответил я. — Впервые за много лет.

Он отключился.

Через семь минут у ворот появились две полицейские машины. Эстебан попытался выехать через боковой проезд, но его автомобиль остановили. Он вышел, держа в руках металлический портфель.

Я смотрел на него через стекло гостиной.

Когда-то этот человек ночевал на полу в моей комнате, потому что боялся грозы. Я накрывал его своим одеялом и обещал, что никто нас не разлучит.

Теперь между нами стояли полицейские.

— Где оригиналы завещания? — спросил Алехандро во дворе.

— У меня нет никаких оригиналов.

— Ты только что сказал секретарю, что едешь за ними.

Эстебан посмотрел на меня.

— Он ничего не понимает. После смерти Елены он стал слабым.

Я вышел на крыльцо.

— Скажи это еще раз.

— Ты стал слабым, Рикардо. Старым. Наивным. Тебе нужен кто-то, кто будет принимать решения.

Алехандро включил запись. Голос Эстебана прозвучал из телефона, отчетливый и спокойный: «Подпиши доверенность, и я сам разберусь с этим хаосом».

Эстебан услышал собственные слова со стороны.

Его лицо изменилось.

Он открыл рот, но не ответил.

Потом посмотрел на металлический портфель, словно впервые понял, что тот лежит у него в руке.

Внутри нашли поддельные доверенности, копии моих медицинских документов, распечатки переписки с журналистами и оригинал завещания Елены.

В завещании она оставляла мне не только компанию и дом. Она создала отдельный фонд для будущих детей, если они появятся у меня после ее смерти. Елена знала о моем редком генетическом состоянии и когда-то настояла, чтобы результаты обследований хранились у нотариуса.

Она не обвиняла меня в бесплодии.

Она просто берегла правду, которую я сам не знал.

Эстебана увезли для допроса. Позже ему предъявили обвинения в подделке документов, шантаже и незаконном доступе к медицинской информации. Клиника закрылась на проверку. Доктор Салас признался, что слишком долго молчал, но его резервная копия спасла дело.

Я не испытывал радости.

Только усталость.

Через два дня я вошел в комнату, которую готовил для внуков. На стене висела фотография Елены в белой шляпе. На подоконнике стояла пустая деревянная кроватка, купленная еще до поездки, когда я смеялся над собой и говорил, что это просто «знак оптимизма».

На ручке шкафа висел мой дорожный блокнот. Тот самый, с трещиной после римского трамвая.

Я взял его и впервые позволил себе заплакать.

Женщины остались в Гвадалахаре еще на месяц. Мы сняли для них отдельные квартиры, организовали наблюдение у лучших врачей и составили соглашение, которое защищало их и детей, а не только мои деньги.

Мариана больше не хотела отношений со мной. Я принял это.

Химена разговаривала со мной чаще, но каждый разговор начинала с одного вопроса:

— Ты сегодня честен?

— Сегодня да, — отвечал я.

Валерия однажды принесла мне маленький рисунок. На нем были три ребенка, дом и очень большой желтый круг в небе.

— Это солнце? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Это место, где всем хватает света.

Через пять месяцев родилась дочь Марианы. Ее назвали Софией.

Через три недели после этого у Химены появился мальчик Даниэль.

Валерия родила последней, в прохладное утро ноября. Ее сын получил имя Матео — в честь моего покойного сына от Елены, которого я потерял еще до их поездки в Европу.

Когда я впервые взял Матео на руки, он сжал мой палец. Совсем крошечная ладонь. Но я почувствовал, как внутри меня что-то наконец встало на место.

— Ты не обязан быть идеальным отцом, — сказала Валерия.

— Я знаю.

— Просто не исчезай.

— Не исчезну.

Я начал новую жизнь не с громких обещаний, а с расписания.

По понедельникам я отвозил Софию к врачу.

По средам помогал Химене выбирать детскую мебель.

По пятницам встречал Валерию у парка, где Матео учился держать голову.

Я перестал вести прямые трансляции из ресторанов и начал снимать короткие видео о том, как учусь менять подгузники, готовить суп и не паниковать из-за каждого детского кашля.

Люди в сети спорили обо мне, осуждали, защищали, придумывали детали. Я больше не отвечал на злые сообщения.

Мне стало важнее другое.

Первый снег в том году выпал в Гвадалахаре неожиданно. Его было мало, почти символически, но София смотрела на белые хлопья за окном и смеялась.

— Дедушка, они падают вверх или вниз?

— Наверное, каждый выбирает сам.

— А ты что выбрал?

Я посмотрел на блокнот с трещиной. Теперь в нем были не даты поездки, а первые слова детей, визиты к врачам и маленькие рисунки.

— Остаться, — сказал я.

Через несколько месяцев мне пришло письмо от Эстебана. Он писал, что раскаивается, что был испуган, что хочет поговорить и вернуть все как прежде.

Я прочитал его утром на кухне, пока закипал чайник.

Потом положил письмо в ящик, где хранил старые счета.

Он позвонил вечером.

— Рикардо, дай мне шанс.

— Шанс на что?

— На прощение.

Я посмотрел на Софию, которая раскладывала цветные кубики на ковре.

— Я тебя прощаю, Эстебан.

Он тяжело выдохнул.

— Тогда я могу приехать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что прощение не возвращает тебе право снова войти в мой дом.

Он молчал.

— Ты изменился, — сказал он наконец.

— Нет. Я просто перестал спасать тебя от последствий твоих решений.

Я отключил телефон.

Вечером мы втроем сидели в гостиной. Химена читала детям книгу, Валерия складывала крошечные носки, а Мариана пришивала к одеялу Софии маленькую тканевую звездочку.

Я открыл свой дорожный блокнот.

На первой странице, рядом с трещиной после римского трамвая, София нарисовала дом. Кривой, с огромными окнами и тремя желтыми точками внутри.

— Это мы? — спросил я.

— Это те, кто остался, — ответила она.

Я закрыл блокнот и прижал его к груди.

За окном падал редкий снег. В доме пахло молоком, корицей и свежей тканью. Впервые за много лет мне не нужно было никому доказывать, что я еще молод, силен или достоин любви.

Я просто был рядом.

И этого оказалось достаточно.