ЧАСТЬ 4

…Я первым выбежал из лаборатории.

Виктор догнал меня у машины и схватил за плечо.

— Ты не поедешь один.

— Лили там.

— Поэтому ты поедешь не один.

Дорога до дома заняла девятнадцать минут. Мне они показались целой жизнью. Я сидел на заднем сиденье, сжимая телефон и снова набирая номер Мэри. Каждый раз включалась безмолвная тишина.

Дом показался из-за поворота.

Ворота были распахнуты.

Охранник лежал возле будки, живой, но без сознания. Входная дверь висела на одной петле. На мраморном полу темнели следы грязи.

Я выбежал из машины.

— Лили!

Ответа не было.

Виктор поднял руку.

— Тише.

Из кухни донёсся плач.

Я ворвался туда и увидел Мэри, связанную ремнём от халата. Рядом стоял один из людей Доминика, а у окна держался второй. Лили сидела под столом, прижимая к груди серого кролика.

— Папа! — закричала она.

Я никогда не называл себя её отцом. Но в тот момент это слово ударило сильнее выстрела.

Виктор обезоружил первого мужчину, второй бросился к двери. Через несколько секунд оба лежали на полу.

Я разрезал верёвку на запястьях Мэри.

— Ты цела?

— Да. Лили спряталась под столом. Она не плакала, пока они не ушли.

Девочка выбежала ко мне и вцепилась в мою рубашку.

— Я знала, что вы придёте.

— Откуда?

— Вы теперь спите. Значит, можете быстро ходить.

Я прижал её к себе. В груди впервые за три года не стучал страх.

В 10:03 Виктор позвонил окружному прокурору. К 10:20 дом наполнился следователями. Они забрали чашку, чайник, записи с камер, телефон одного из нападавших и папку моего отца.

Доминика нашли в гараже через сорок минут. Он пытался уехать на машине, но забыл, что ворота закрываются автоматически.

Когда его привели в гостиную, он всё ещё старался говорить уверенно.

— Адриан, отпусти людей. Мы семья.

— Семья не подмешивает яд в чай.

— Ты не понимаешь, что сделал отец. Он оставил мне долги и унижение.

— Он оставил тебе шанс быть честным.

Доминик повернулся к Виктору.

— Ты служил нам обоим.

— Я служил человеку, который ещё мог остановиться.

Следователь положил на стол диктофон.

— Господин Морретти, мы должны зафиксировать показания.

Доминик усмехнулся.

— Записывайте. Я ничего не скажу.

Но диктофон уже был включён.

Виктор нажал воспроизведение.

Голос Доминика заполнил гостиную:

«Ещё немного, и он подпишет всё, что я положу перед ним».

Брат замер.

Потом прозвучало:

«Сильных не бывает. Бывают те, кто вовремя ломает другого».

Доминик медленно поднял глаза. Он услышал себя со стороны — не в своей голове, не в оправданиях, не в привычной версии, где он был жертвой. Просто собственный голос, спокойный и холодный.

Его рука задрожала.

— Вы не можете использовать это, — прошептал он.

— Почему? — спросил я.

— Я был не в себе.

— Ты был очень в себе, Доминик. Ты всё рассчитал.

Он сел на стул, словно ноги перестали его держать.

В этот момент вошла Елена Вальди. Она положила на стол оригинал нотариального письма и заявление о шантаже.

Доминик посмотрел на неё с ненавистью.

— Ты обещала молчать.

— Я молчала три года. Сегодня моя дочь впервые уснула без света.

Прокурор забрал документы. Следователь объявил Доминику о задержании по обвинениям в покушении на убийство, отравлении, вымогательстве и организации нападения.

Доминик повернулся ко мне.

— Если ты отдашь им компанию, всё рухнет. Люди разбегутся. Ты не сможешь управлять один.

— Я уже не один.

Лили выглянула из-за Мэри. Кролик в её руках был без уха, с распоротым боком и торчащей из шва ватой.

Доминик посмотрел на игрушку и вдруг засмеялся.

— Вот кто тебя спас? Ребёнок?

— Нет, — ответил я. — Она просто сказала правду. Спасло меня то, что я наконец её услышал.

Он замолчал.

Через час его увезли. Я стоял у окна и наблюдал, как машина исчезает за мокрыми воротами. Я не чувствовал радости. Только усталость, которая больше не была похожа на болезнь.

Адвокат Доминика позвонил вечером.

— Адриан, можно договориться. Если вы откажетесь от части обвинений, он подпишет отказ от претензий на имущество.

— Он ничего не получит за то, что перестанет разрушать мою жизнь.

— Вы рискуете затяжным процессом.

— Пусть правда идёт столько, сколько потребуется.

Я отключил телефон.

Ночью впервые за много лет никто не принёс мне чай.

Я сам заварил воду, поставил на стол чашку и долго смотрел на неё. Потом вылил всё в раковину.

Через неделю комнату Доминика опечатали. Я вошёл туда один, чтобы забрать документы. На полке стояла фотография нашей семьи: отец в центре, я справа, Доминик слева. На снимке он улыбался, но взгляд уже тогда был направлен не на камеру, а на меня.

Я оставил фотографию там.

Пустая комната гудела от тишины.

Через два месяца суд утвердил обвинение. Доминик признал вину в обмен на меньший срок, но не попросил прощения. Он написал мне только один раз.

«Ты украл у меня жизнь».

Я перечитал сообщение и ответил:

«Нет. Я перестал отдавать тебе свою».

Потом удалил переписку.

Прошло полгода.

Я продал городской дом и переехал с Мэри и Лили в небольшой дом у моря. Компания осталась под моим управлением, но теперь каждое решение проходило через независимый совет. Я больше не позволял одному человеку держать в руках все ключи.

По утрам я работал в кабинете с открытым окном. Пахло солью, кофе и мокрым деревом. Я научился готовить завтрак, хотя дважды сжёг тосты. Мэри смеялась, а Лили рисовала львов на салфетках.

Мои руки перестали дрожать.

Память вернулась медленно. Иногда я всё ещё просыпался ночью и не понимал, где нахожусь. Тогда слышал море и шаги Лили в коридоре.

— Мистер Адриан?

— Я здесь.

— Вы спите?

— Уже почти.

— Тогда я расскажу вам историю.

Она входила в комнату с тем самым серым кроликом. Мэри несколько раз пыталась зашить ему ухо, но Лили не разрешала менять старый шов.

— Почему ты не хочешь новую игрушку? — спросил я однажды.

Она серьёзно посмотрела на меня.

— Потому что этот кролик знает, как было страшно.

Я понял её.

В первый день зимы пошёл снег. Лили стояла у окна в жёлтой пижаме с маленькими львами и держала кролика под мышкой.

— Он теперь охраняет дом? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Теперь ему можно спать.

В тот же вечер пришло последнее письмо от Доминика. Его адвокат просил о встрече. В письме было всего две строки: «Я всё осознал. Дай мне возможность объяснить». Я положил лист в огонь и не стал отвечать.

Мэри смотрела на меня через кухонный стол.

— Ты не хочешь знать, что он скажет?

— Я слишком долго слушал его объяснения.

— Тебе не жаль?

Я посмотрел на Лили, которая раскладывала карандаши по цветам. Потом на серого кролика с криво зашитым ухом.

— Мне жаль человека, которым он мог стать.

За окном снег ложился на ступени. В доме пахло корицей. В чайнике закипала вода, но никто не торопил меня выпить.

Я поставил чашку на стол и выключил свет в коридоре.

Лили уже спала.

Кролик лежал рядом с ней, сторожа не дом, а её спокойный сон.

Я впервые понял, что сила — это не умение не закрывать глаза.

Сила — это знать, рядом с кем можно их закрыть.