ЧАСТЬ 4 — Я объявил о свадьбе с другой, пока вся страна называла бывшую предательницей, но её последнее сообщение заставило меня побледнеть

ЧАСТЬ 4

— Ева уже в здании, — сказала медсестра. — Она требует забрать вещи Альбы. И говорит, что имеет право на них как будущая жена Адриана…

Я встал.

— Она не будет ничего забирать.

Мы приехали в клинику через двенадцать минут. Ева стояла у стойки регистрации в белом пальто, с телефоном в руке и лицом, на котором ещё держалась привычная улыбка.

Увидев меня, она сразу шагнула навстречу.

— Адриан, наконец-то. Я пыталась всё уладить сама.

— Что именно?

— Люсия устроила истерику. Она не даёт мне забрать личные вещи Альбы.

— Ты пришла за её вещами?

— За тем, что может навредить нам.

Она осеклась.

Я услышал это ясно. Каждое слово.

Ева тоже услышала себя и побледнела.

— Я не это имела в виду.

— Ты только что сказала, что боишься её вещей.

— Я боюсь скандала. Ты должен думать о своей карьере.

— Я больше ни о чём не должен думать ради твоей карьеры.

Из бокового коридора вышел мужчина лет пятидесяти. Это был тот самый голос из телефона. Он представился Виктором Саласом, юристом, которого Альба наняла за неделю до смерти.

— Все разговоры записываются, — сказал он.

Ева резко повернулась к нему.

— Вы не имеете права!

— Имею. Альба оставила нотариальное разрешение.

— Она была больна. Она не понимала, что подписывает.

— Она понимала достаточно, чтобы сохранить ваши сообщения, переводы и записи звонков.

Ева отступила к стойке. На мраморной поверхности лежала её сумочка, и из неё торчал край конверта с логотипом свадебного агентства.

— Ты распускала слухи? — спросил я.

— Я хотела защитить тебя.

— От Альбы?

— От её влияния на тебя. Она всегда возвращалась, когда ты начинал становиться счастливым.

Люсия засмеялась, но в этом смехе не было радости.

— Она умирала, Ева.

Ева посмотрела на неё.

— И всё равно смогла разрушить мою жизнь.

Вот тогда я понял: дело было не в страхе за меня. Ева просто злилась, что смерть Альбы перестала быть удобной историей.

Виктор положил на стойку папку.

— Здесь переписка с агентством, счета за размещение публикаций и список людей, которым вы отправляли фотографию больничного входа.

Ева молчала.

— Вы хотели, чтобы Адриан объявил о свадьбе именно в тот вечер, — продолжил Виктор. — Вы знали, что Альба уже в тяжёлом состоянии, и рассчитывали, что её возможная реакция будет выглядеть как ревность.

Я вспомнил сцену на стадионе: белые розы, крики, её дрожащие пальцы.

— Ты знала, что она умирает? — спросил я.

— Я знала, что она больна.

— Откуда?

— Маркос сказал. Он хотел меня предупредить.

— И ты всё равно продолжила?

Ева закрыла глаза.

— Я думала, она использует болезнь, чтобы вернуть тебя.

Виктор включил запись с телефона. Сначала послышался голос Евы, резкий и нетерпеливый:

— Пусть вся страна увидит, какая она на самом деле. Если она промолчит, значит, ей нечего сказать. Если заговорит, мы назовём это истерикой.

Потом другой голос спросил:

— А если она действительно серьёзно больна?

Ева ответила:

— Тем лучше. Люди любят несчастных только после смерти.

В коридоре стало так тихо, что я услышал гул вентиляции.

Ева смотрела на меня, будто впервые увидела.

— Я сказала это в злости.

— Но сказала ты.

Она закрыла лицо ладонями.

Я не чувствовал торжества. Только усталость. Мне хотелось вернуться на три месяца назад и остановить каждое своё молчание, каждую публикацию, каждый раз, когда я читал оскорбления и думал, что Альба заслужила их.

В тот же день мой адвокат приехал в квартиру. Он положил передо мной заявление о расторжении помолвки.

— Ева требует половину будущих доходов, — сказал он.

— Она получит то, что предусмотрено законом.

— Вы уверены, что не хотите подать встречный иск?

Я посмотрел на папку Альбы.

— Нет. Пусть отвечает сама. Я больше не буду спасать её от последствий.

Ева звонила сорок семь раз.

Потом приехала к студии.

Потом отправила мне фотографию нашего будущего приглашения и написала: «Мы можем всё исправить».

Я не ответил.

Через два дня Виктор отвёз меня в крематорий. В маленькой комнате стояла урна из тёмной керамики. На крышке были выгравированы инициалы Альбы и дата её рождения.

Сотрудник протянул мне бумажный пакет.

— Это нашли среди личных вещей. Она просила положить внутрь после церемонии.

Я открыл пакет.

Там была маленькая деревянная шкатулка с выжженной птицей на крышке — та самая, которую я сделал для неё в двадцать лет. Внутри лежала записка.

«Адриан, если ты держишь это в руках, значит, я наконец перестала ждать, что ты сам догадаешься. Прости меня за молчание. Но не трать жизнь на то, чтобы доказывать, что ты меня любил. Просто живи так, чтобы тебе не было стыдно за то, как ты любишь дальше».

Я перечитал письмо несколько раз.

Потом открыл шкатулку до конца.

На дне лежало наше серебряное кольцо.

Я не надел его. Не стал оставлять в кармане. Вернул в урну, как она просила.

Через три недели следствие предъявило Еве обвинения в клевете, преследовании и незаконном распространении медицинских сведений. Несколько крупных изданий удалили публикации и попросили прощения. Мои поклонники разделились: одни требовали, чтобы я публично уничтожил Еву, другие впервые написали, что ошибались.

Я не ответил ни тем, ни другим.

Месть не вернула Альбу.

Но правда перестала быть её последним долгом.

Через четыре месяца я переехал в Валенсию. Снял небольшую квартиру рядом с рынком, где по утрам пахло апельсинами и свежим хлебом. Я снова начал писать музыку, но больше не выпускал песни о разбитых сердцах ради чужих заголовков.

По вторникам я ездил в фонд, которому Альба оставила свои деньги. Там дети проходили лечение, а родители учились не бояться завтрашнего дня.

Однажды девочка по имени Нора протянула мне рисунок. На нём были две птицы: одна летела над морем, а другая сидела на открытом окне.

— Это вы? — спросила она.

— Не знаю.

— Тогда пусть будет вы. Первая птица ушла, а вторая научилась не закрывать окно.

Я улыбнулся.

Вечером выпал первый снег. Редкий, почти прозрачный, он таял на подоконнике. Я достал из шкафа деревянную шкатулку и поставил рядом с чашкой чая.

Внутри больше ничего не было.

Только запах дерева и маленькая царапина на крышке, которую я сделал ножом много лет назад.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Евы. Она писала, что закончила лечение, что всё поняла и что нам нужно поговорить без адвокатов.

Я долго смотрел на экран.

Потом ответил:

«Я желаю тебе научиться жить с тем, что ты сделала. Но я больше не стану местом, где ты прячешься от последствий».

И заблокировал её номер.

Не из злости.

Из тишины.

Позже я подошёл к окну. Внизу мальчик катил по снегу маленький деревянный самолёт. Его мать звала его домой, но он ещё несколько секунд держал игрушку над головой, будто она действительно могла взлететь.

Я положил ладонь на крышку шкатулки с выжженной птицей.

Когда-то я сделал её, чтобы Альба не забыла обо мне.

Теперь она напоминала мне о другом: любовь нельзя доказать громче, чем прожить.

Я открыл окно.

И впервые не стал ждать, что кто-то вернётся.