ЧАСТЬ 4 — Меня нашли связанной в комнате дочери мафиозного босса, но маленькая помощница увидела то, чего не заметил никто

ЧАСТЬ 4

Роман выронил телефон.

Он упал на ковёр экраном вверх и продолжал передавать мамин голос.

— Роман, я знаю, что ты сделал с тормозами. Знаю о подкупленном враче. И знаю, что Виктор не был твоим сообщником.

Отец стоял неподвижно.

Я смотрела на телефон и не могла поверить, что голос, который слышала только во сне, снова звучал в нашем доме.

— Это невозможно, — прошептал Роман.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина в мокром плаще. Волосы у неё были короче, чем я помнила, на левой щеке виднелся тонкий шрам, но глаза оставались прежними.

Мама.

Отец сделал шаг к ней и остановился, будто боялся, что она исчезнет.

— Елена?

— Я жива, Виктор.

Он закрыл лицо ладонью.

Я не помню, как оказалась у неё на руках. Точнее, я ещё не могла ходить, и Нора с отцом подкатили моё кресло ближе. Мама опустилась передо мной на колени и прижалась лбом к моим пальцам.

— Прости меня, моя храбрая королева.

— Ты бросила меня, — сказала я.

— Нет. Я пыталась вернуться.

Оказалось, что после аварии Елена выжила, но Роман вывез её из больницы и держал в загородном доме, пока она не согласилась подписать бумаги о передаче семейных счетов. Ей удалось сбежать через год. Она скрывалась, собирая доказательства, потому что Роман контролировал полицию, врачей и людей отца.

— Почему ты не пришла раньше? — спросил Виктор.

— Потому что он угрожал убить Селену, если я появлюсь.

Отец посмотрел на мои связанные руки.

— Он не просто угрожал.

Мама увидела ремни и побледнела.

— Кто это делал?

Мейбл попыталась сбежать через боковую лестницу, но охрана уже перекрыла выход. Нора показала спрятанную ампулу, медицинский отчёт и запись. А потом из кармана достала маленький прибор, похожий на брелок.

— Я включила его, когда Роман вошёл, — сказала она. — Он записал всё.

Роман засмеялся, но смех прозвучал пусто.

— Вы думаете, одна запись что-то изменит?

Отец достал телефон и набрал номер.

— Начальник, приезжай в поместье. И привези следователей.

Роман шагнул к нему.

— Ты не посмеешь.

— Я уже посмел.

— Ты потеряешь всё.

— Значит, впервые потеряю то, что должен был потерять давно.

Через двадцать минут ворота открылись для машин следствия. Люди Романа попытались прорваться с восточной дороги, но обнаружили там вооружённую охрану, которую отец сам вызвал против них.

Пока Романа выводили, он остановился возле моего кресла.

— Твой отец всё равно виноват, — прошипел он. — Он позволил запереть тебя.

Я посмотрела на Виктора.

Отец не отвёл глаз.

— Да, — сказал он. — Я виноват в том, что не задавал вопросов.

Роман впервые услышал собственные слова со стороны. Их записывали сразу три устройства: телефон, прибор Норы и камера в коридоре.

Он сел на ступеньку.

Через неделю началось расследование. Мейбл призналась, что получала деньги. Врач оставил письменное признание. Адвокат Романа отказался защищать его, когда увидел финансовые документы и запись разговора.

Отец сам передал следователям бухгалтерские книги семьи.

Это стало концом империи Блэквудов.

Но не концом моей жизни.

В первый день после ареста Романа мама вошла в мою комнату и сняла ремни с кресла. Кожа на запястьях была красной и болезненной. Она обработала следы мазью с запахом ромашки, а потом выбросила пряжки в металлическое ведро.

Я долго смотрела, как они лежат на дне.

— Ты можешь оставить их, если хочешь, — сказала мама.

— Нет.

— Почему?

— Я хочу, чтобы в этой комнате осталось место для другого.

Через три месяца я впервые встала.

Сначала меня держала мама. Потом отец. Потом Нора, которая считала до пяти и каждый раз сбивалась на четыре, потому что начинала плакать.

— Я не плачу, — говорила она.

— У тебя слёзы на подбородке, — отвечала я.

— Это дождь.

Мы смеялись.

Лечение было долгим. Я училась ходить заново: от кровати к окну, от окна к двери, от двери к каменной дорожке в саду. Ноги болели, мышцы дрожали, иногда я падала. Но теперь рядом не было Мейбл, которая говорила, что я ничего не могу.

Отец продал поместье и большую часть предприятий. Он дал показания против людей Романа и признал собственные ошибки. Суд назначил ему общественные работы и запретил управлять охранными компаниями. Он не спорил.

Мы переехали в небольшой дом у моря.

По утрам мама готовила овсяную кашу, Нора делала вид, что умеет печь, а я ходила до почтового ящика и обратно. В саду росли розы. Не такие большие, как у старого поместья, но живые и пахнущие настоящим летом.

Через полгода мне пришло письмо от отца. Он жил в другом городе, работал в центре помощи детям, которым пришлось бежать из опасных семей.

«Я не прошу тебя простить меня сейчас, — писал он. — Просто хочу, чтобы ты знала: впервые я живу без страха перед тем, что потеряю власть».

Я долго держала письмо в руках.

Потом ответила:

«Я не могу вернуть прошлое. Но могу встретиться с тобой в воскресенье. В парке. На час».

Он пришёл раньше и ждал у фонтана. На нём не было охраны, дорогого пальто и золотых часов. Только простая куртка и бумажный пакет с мамиными любимыми булочками.

— Я не знал, что купить, — сказал он.

— Ты мог спросить.

— Теперь буду спрашивать.

Мы гуляли медленно. Он не пытался обнять меня без разрешения. Не обещал исправить всё за один разговор. Просто шёл рядом и слушал.

Это было важнее любых извинений.

Через год Нора нарисовала для меня картину. На ней была девочка у открытого окна, сад и маленький серебряный филин, летящий над крышей.

— Теперь он охраняет тебя, — сказала Нора.

Я повесила рисунок над письменным столом. Рядом лежал мамин дневник. Его страницы больше не прятали страх. Я переписала все символы простыми словами, чтобы однажды никто не смог использовать тайну против нас.

В первый день зимы выпал снег. Я вышла на крыльцо без кресла и прошла до калитки. Каждый шаг давался тяжело, но я не остановилась.

На шее у меня висел медный свисток Норы. Она подарила его мне в день, когда нашла меня связанной.

— На случай, если тебе снова понадобится помощь, — сказала она тогда.

Я больше не нуждалась в спасении.

Но свисток всё равно остался со мной.

Он был холодным на коже, настоящим и тяжёлым. Напоминал о том, что одна маленькая девочка не испугалась большой двери, камеры и фамилии Блэквудов.

Я коснулась его пальцами и посмотрела на первый снег.

Теперь я сама открывала двери.