Меня нашли связанной в комнате дочери мафиозного босса, но маленькая помощница увидела то, чего не заметил никто

В девять лет я поняла, что в нашем доме меня боялись не меньше, чем моего отца, когда обнаружила на запястьях тугие следы кожаных ремней.

Это случилось в половине шестого вечера, в моей комнате на втором этаже поместья Блэквудов. За окном сад заливало золотым светом, а старые часы на камине отсчитывали секунды тяжёлым медным стуком. Я сидела в кресле у окна, пристёгнутая так крепко, что кожа под ремнями онемела.

— Не дёргайся, Селена, — сказала медсестра Мейбл, затягивая последнюю пряжку. — Твой отец не любит непослушных девочек.

— Я никому не скажу, — прошептала я.

Она усмехнулась и поставила на стол стакан с лекарством. От него пахло горьким миндалём. Я уже знала этот запах. После него руки становились тяжёлыми, а мысли расплывались, будто я тонула в тёмной воде.

— Ты всё равно ничего не можешь сказать, — ответила Мейбл. — Кто поверит дочери, которая даже ложку удержать не способна?

Дверь захлопнулась.

Я смотрела на свои пальцы и пыталась пошевелить ими. Большой палец дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но дрогнул.

Три года мне повторяли, что после аварии я навсегда осталась парализованной. Врачи, слуги, отец. Все говорили одинаково. А я молчала, потому что в доме Блэквудов вопросы стоили дорого.

На письменном столе лежал мамин дневник в тёмно-вишнёвой кожаной обложке. На застёжке был выдавлен маленький серебряный филин — подарок, который мама когда-то сделала сама. Я носила его с собой повсюду, пока не перестала ходить.

В дневнике между рецептами и записями о саде прятались странные знаки. Один и тот же ряд символов повторялся снова и снова. Под ним мама иногда писала девичью фамилию: Хартвелл.

Внизу хлопнула дверь. Послышались шаги.

Я повернула голову и увидела в коридоре девочку, которая утром приехала вместе с новой экономкой. Ей было около восьми лет. Тёмные волосы собраны в короткий хвост, на коленях — пыль от коробок, а на шее висел медный свисток на потрёпанном шнурке.

Она вошла, держа стопку полотенец.

— Ты Селена? — спросила девочка.

— Да.

— А почему тебя привязали?

Я почувствовала, как в груди похолодело.

— Тише. Если Мейбл услышит…

— Она ушла в прачечную. Я видела.

Девочка поставила полотенца и подошла ближе. Не с жалостью. Она смотрела на ремни так, будто изучала замок.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Нора.

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Мне много чего нельзя.

Она вынула из кармана тонкую заколку и вставила её в металлическую пряжку. Я услышала тихий щелчок.

В этот момент в коридоре зажглась красная лампочка камеры.

Нора замерла. Я тоже.

Затем внизу раздался голос моего отца:

— Кто открыл дверь моей дочери?

Нора быстро сунула руку под подушку и прошептала:

— Селена, где дневник твоей матери?

Я указала на стол. Нора метнулась к нему, раскрыла кожаную обложку и потянула за страницу, исписанную символами. Бумага хрустнула, когда из потайного кармана выпал маленький плоский ключ, а за дверью уже повернулась ручка…

ЧАСТЬ 2

Ручка повернулась, и Нора успела только закрыть дневник ладонью.

В комнату вошёл отец. Виктор Блэквуд всегда двигался тихо, хотя все вокруг него старались не издавать ни звука. На нём было чёрное пальто, мокрое от дождя, и золотые часы с треснувшим стеклом. Он снял перчатки, не сводя взгляда с Норы.

— Ты кто? — спросил он.

— Дочь новой экономки, господин Блэквуд.

— Я не спрашивал, чья ты дочь. Я спросил, что делаешь в комнате Селены.

Нора подняла подбородок.

— Пришла принести полотенца.

Отец посмотрел на моё кресло. На ремни. На раскрытый дневник.

Мне стало трудно дышать.

— Выйди, Нора, — сказал он.

— Но Селена…

— Немедленно.

Она не двинулась.

Отец сделал шаг, и в его лице появилось то выражение, от которого взрослые начинали дрожать. Я видела его раньше, когда мужчины у ворот спорили с охраной.

— Я сказал: выйди.

Нора сжала медный свисток на шее и вышла. Перед дверью она обернулась. Её глаза скользнули к моей правой руке.

Я едва заметно пошевелила пальцами.

Нора поняла.

В восемь вечера меня перевезли в малую столовую. Отец сидел напротив, а между нами стояла тарелка с остывшим супом. За его спиной шёл дождь, барабаня по стеклянной крыше зимнего сада.

— Мейбл сказала, что ты пыталась открыть ремни, — произнёс он.

— Я не пыталась.

— Тогда кто это сделал?

— Нора.

Его пальцы сжали край стола.

— Ты разговаривала с ней о матери?

Я опустила глаза.

— Нет.

Отец встал. Стул скрипнул по каменному полу.

— Никогда больше не лги мне, Селена.

— Тогда перестаньте лгать мне вы.

Он замер.

Я сама не ожидала, что скажу это. Сердце колотилось так сильно, что боль от ремней исчезла.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Почему мама писала фамилию Хартвелл в дневнике? Почему после аварии вы сменили всех врачей? Почему Мейбл даёт мне лекарство, от которого я не чувствую рук?

Отец отвернулся к окну.

— Твоя мать погибла. Смирись.

— А если она оставила мне правду?

Он резко повернулся.

— Где дневник?

Я молчала.

В эту секунду в коридоре погас свет. Раздался короткий свист — один звук, затем два. Нора.

Отец бросился к двери, но снаружи уже послышался грохот. Кто-то уронил металлический поднос. Я услышала крик Мейбл:

— Девчонка сбежала!

Отец выругался и вышел.

Через минуту Нора пробралась в столовую через боковую дверь. В руке она держала маленькую стеклянную ампулу.

— Я взяла её из медицинского шкафа, — сказала она. — На этикетке написано твоё имя.

— Что это?

— Не знаю. Но моя мама работала в больнице, где тебя лечили после аварии. Она говорила, что твоя история не сходится.

— Твоя мама знала мою маму?

Нора кивнула.

— И перед смертью мама сказала мне найти человека, который носит серебряного филина.

Я коснулась застёжки дневника.

В этот момент на лестнице раздались тяжёлые шаги. Отец возвращался не один. Рядом с ним шёл дядя Роман — брат моей матери, человек с безупречной улыбкой и глазами, в которых никогда не было тепла.

Роман посмотрел на Нору и тихо сказал:

— Значит, ключ уже нашли. Тогда придётся открыть комнату, которую твоя мать заперла перед смертью…

ЧАСТЬ 3

Дядя Роман произнёс это так спокойно, будто говорил о закрытом шкафу, а не о тайне, из-за которой три года назад погибла моя мать.

Отец схватил Нору за плечо.

— Откуда ты знаешь про ключ?

— Потому что он всегда был у Елены, — ответил Роман. — А теперь оказался у её дочери.

— Ты следил за дневником? — спросила я.

Роман улыбнулся.

— Я следил за всем, что оставила твоя мать.

Нора вырвалась и ударила его медным свистком по руке. Роман отшатнулся. Отец впервые посмотрел на него не как на союзника, а как на незнакомца.

— Объяснись, — сказал он.

— Не здесь.

— Здесь.

Я видела, как отец медленно подошёл к столу. Он взял дневник, вставил маленький ключ в серебряную застёжку и повернул. Внутри, под последней страницей, оказался тонкий деревянный футляр.

У меня пересохло во рту.

Отец открыл его. Там лежала крошечная пластинка с записью и сложенный медицинский отчёт.

Роман побледнел.

— Виктор, не трогай это.

Отец развернул бумагу. Его глаза побежали по строкам.

— Здесь сказано, что Селена могла восстановить движение ног через несколько месяцев после аварии.

Я перестала дышать.

— Что? — прошептала я.

Роман шагнул к нему.

— Подделка.

— Здесь подпись доктора Вейна.

— Он мёртв.

— Именно поэтому ты решил, что можешь спрятать правду.

Отец вставил пластинку в старый проигрыватель, который стоял на полке. Раздался треск, потом мамин голос — тихий, усталый, но живой.

«Виктор, если ты это слышишь, значит, Роман добрался до меня или уже пытается добраться до Селены. Авария не была случайностью. Он подменил тормозной шланг и после этого купил молчание врача. Но хуже другое: он убедил тебя, что Селена безнадёжна. Ей давали препарат, который блокировал восстановление мышц. Если я исчезну, ищи доказательства в комнате с белыми ставнями. И не доверяй человеку, который первым предложит тебе утешение».

Запись оборвалась.

В комнате стало так тихо, что я слышала собственное сердцебиение.

Отец медленно повернулся к Роману.

— Ты знал?

Роман больше не улыбался.

— Я хотел защитить семью.

— Ты отравлял мою дочь.

— Я сохранял власть, которую ты бы потерял из-за своей слабости.

Отец ударил кулаком по столу. Стеклянная ампула подпрыгнула и разбилась, выпустив резкий лекарственный запах.

Нора взяла меня за руку.

— Селена, ты не одна.

Я впервые за три года заплакала. Не от боли. От того, что правда наконец прозвучала вслух.

Но Роман вдруг достал телефон и нажал кнопку.

— Даже если вы узнали правду, поздно, — сказал он. — Через десять минут документы о передаче всего имущества будут подписаны. А если я не позвоню, люди у ворот войдут сюда.

Отец бросился к нему, но Роман отступил к двери.

Телефон в его руке зазвонил.

Он взглянул на экран, и выражение его лица изменилось.

— Что случилось? — спросил отец.

Роман не ответил. Он слушал голос на линии, а потом медленно прошептал:

— Нет. Она должна была умереть в ту ночь…

Нора крепче сжала мои пальцы. Я посмотрела на отца.

— Кто должен был умереть?

Из телефона донёсся женский голос. Мамин голос.

«Роман, если ты меня слышишь, значит, я вернулась в город»…