ЧАСТЬ 4 — Я потеряла повышение и едва не погибла, пока он снова спасал свою первую любовь — но его улыбка внезапно исчезла

ЧАСТЬ 4

Сирена остановилась под окнами больницы.

Через минуту в палату вошли двое следователей и женщина в коротком сером пальто. Она показала удостоверение и попросила всех отойти от двери.

— Клара Мартин, вы должны проехать с нами для дачи показаний.

Себастьян сразу оживился.

— Она только после операции. Вы не можете её допрашивать.

— Мы не допрашиваем её как обвиняемую, — ответила женщина. — Пока.

Это последнее слово повисло в воздухе.

Себастьян повернулся к Николаю.

— Уберите своих людей и адвокатов. Я сам решу этот вопрос.

— Вы уже всё решили, — спокойно сказал Николай. — Несколько раз.

Себастьян достал телефон.

— Мне нужен Виктор. Немедленно.

Он позвонил своему адвокату.

— Виктор, приезжай в больницу. Здесь пытаются обвинить меня в подделке документов.

Слушая его, я видела, как он снова надевает привычное лицо человека, который привык покупать время.

Но Виктор приехал через двадцать минут и даже не стал снимать пальто.

— Себастьян, нам нужно поговорить без посторонних.

— Конечно. Наконец-то хоть кто-то понимает, что происходит.

Виктор взглянул на меня.

— Я больше не могу вас представлять.

Себастьян замер.

— Что?

— Сегодня утром я получил копии бухгалтерских документов. Моё имя тоже использовали для заверения переводов. Если я останусь вашим адвокатом, стану соучастником.

— Ты работаешь на меня двадцать лет.

— Именно поэтому знаю, когда вы врёте.

Себастьян побледнел.

Он попытался позвонить ещё нескольким людям, но никто не отвечал. Совет директоров уже собирался на экстренное заседание. Банк приостановил операции фонда. Редакция закрыла доступ к архивам.

А затем Николай включил запись в комнате для переговоров.

Там были только я, Себастьян, Виктор и следователь.

Из динамика снова прозвучал его голос:

— Клара должна уехать. Пока она здесь, совет директоров не позволит Оливии занять место в фонде.

Себастьян слушал, не отводя взгляда от стены.

— Я оформил всё так, чтобы выглядело, будто она сама отказалась от повышения.

Следователь остановил запись.

— Вы это говорили?

— Контекст вырван.

— Но голос ваш?

Себастьян ничего не ответил.

Я впервые услышала его слова со стороны и поняла, почему всё время пыталась оправдать человека, которого никогда не слышала по-настоящему.

Он не ошибся случайно.

Он планировал.

Следователь включил вторую запись — разговор Оливии с бухгалтером фонда. Она требовала перевести деньги на фирму, зарегистрированную на имя её двоюродного брата. В конце разговора звучала фраза:

— Себастьян прикроет меня. Он слишком занят тем, чтобы не потерять Клару.

Оливия сама передала запись Николаю, когда поняла, что Себастьян собирается свалить всё на неё.

Её нашли в аэропорту через час.

Она пыталась улететь в Лиссабон с чемоданом и папкой документов, но следователи уже получили ордер.

Себастьян услышал это по телефону и опустился в кресло.

— Она предала меня.

— Нет, — сказала я. — Она просто перестала защищать себя за твой счёт.

Он посмотрел на меня.

— А ты? Ты тоже так легко откажешься от всего?

— Я отказываюсь не от всего. Я отказываюсь от тебя.

Его арестовали не в больнице. Ему разрешили уехать домой под подписку о невыезде, потому что следствию нужно было изучить документы. Он вышел из здания один, без охраны, без адвоката и без привычной уверенности.

На улице шёл дождь.

Я смотрела из окна, как он пытается открыть машину, но трижды роняет ключи.

Через два дня мне позвонила Марина.

— Я в безопасности, — сказала она. — Кто-то действительно приходил к дому и расспрашивал обо мне. Полиция уже знает.

Я закрыла глаза.

— Прости, что втянула тебя.

— Ты меня не втянула. Это сделал человек, который решил, что может управлять чужими жизнями.

Перед отъездом я вернулась в квартиру, где мы с Себастьяном прожили пять лет.

В спальне ещё стояли две чашки на подоконнике. Его книги занимали половину шкафа. На кухонной дверце висел список покупок, написанный моей рукой: молоко, рис, апельсины, батарейки для диктофона.

Я собрала вещи в один чемодан.

Потом открыла ящик у кровати.

Там лежала фотография с нашего первого путешествия. Себастьян улыбался в камеру, а я держала латунный компас, ещё целый, блестящий и новый.

Я оставила фотографию на полке.

Компас взяла с собой.

Через три недели я сидела в маленьком самолёте, который летел к границе зоны конфликта. Под ногами дрожал металлический пол. В кармане лежали блокнот, запасные батарейки и тот самый компас с треснувшим стеклом.

Я не чувствовала себя бесстрашной.

Я боялась.

Но страх больше не заставлял меня возвращаться к человеку, который делал меня меньше.

На новом месте я жила в комнате над аптекой. По утрам меня будил грохот генератора. По вечерам я отправляла материалы в редакцию, проверяла имена погибших и записывала истории тех, кто ещё надеялся увидеть дом.

Я научилась спать в одежде.

Научилась держать микрофон одной рукой, а компас другой.

Однажды ко мне приехала Марина. Она привезла племянника, своего шестилетнего сына Илью. Мальчик долго молчал, а потом нарисовал меня на листе бумаги.

У меня были огромные руки и красный шарф.

— Почему руки такие большие? — спросила я.

— Потому что ты всех держишь, — ответил он.

Я засмеялась и впервые не почувствовала боли от собственного смеха.

Через пять месяцев состоялся суд. Оливия признала участие в подделке документов и согласилась сотрудничать со следствием. Себастьян отрицал всё до последнего, но записи, подписи и банковские переводы оказались сильнее его уверенности.

Фонд перешёл под независимое управление. Деньги вернули. Моё имя очистили официально.

Мне предложили вернуться в «Канал Горизонт» и занять должность, которую когда-то отдали Оливии.

Я отказалась.

Я больше не хотела возвращаться туда, где однажды мне объяснили, что предательство можно назвать сложным выбором.

Я создала небольшую группу журналистов и стала руководить расследованиями из приграничного города. Мы работали в тесной комнате с облупившейся стеной, двумя старыми компьютерами и чайником, который свистел каждые двадцать минут.

Мне нравилось.

Там никто не спрашивал, кого я люблю.

Там спрашивали, что я видела.

В начале зимы пришло письмо от Себастьяна.

Он писал, что признал ошибки. Что скучает по нашим утрам. Что иногда кладёт на стол две чашки, а потом вспоминает, что меня нет.

В конце он просил всего об одной встрече.

Я перечитала письмо в комнате над аптекой. За окном падал первый снег. Илья сидел на полу и раскрашивал новый рисунок — на этот раз у женщины были не огромные руки, а карта в ладони.

Марина спросила:

— Ответишь ему?

— Да.

Я написала всего несколько строк.

«Я не держу на тебя зла. Но не вернусь. Ты не потерял меня в один день. Ты выбирал не меня столько раз, что однажды я научилась выбирать себя».

Потом убрала письмо в конверт и отправила.

Через час пришло его последнее сообщение.

«Я всё ещё люблю тебя».

Я посмотрела на экран и не стала отвечать.

Не потому, что не верила.

А потому, что любовь, которая приходит только после потери, уже не является домом.

Я вышла на улицу. Снег ложился на ступени аптеки, на провода, на крышу старого автобуса. В кармане куртки лежал латунный компас. Стрелка всё ещё застревала на северо-востоке, будто не знала, куда мне теперь идти.

Я достала его и улыбнулась.

Когда-то Себастьян подарил его мне со словами, что я всегда найду дорогу домой.

Он ошибался.

Мне не нужно было возвращаться.

Я сама стала своим домом.