ЧАСТЬ 4

Улыбка исчезла с его лица, когда в палату вошёл не сообщник, а его собственный отец.

Генри Хейс остановился у двери.

В руке он держал трость с серебряной рукоятью, а за ним шёл пожилой адвокат семейного фонда.

— Ричард, — сказал Генри. — Что ты сделал?

Ричард побледнел.

— Отец, ты не понимаешь.

— Я понимаю достаточно.

Нора передала следователю планшет.

На экране была цепочка переводов, уходивших через подставную строительную фирму.

Последний перевод действительно отправили утром.

Получателем оказался Генри Хейс.

Ричард попытался заговорить первым.

— Это были деньги на лечение отца. Я хотел помочь ему, но Амелия блокировала счета.

Генри ударил тростью по полу.

— Ты перевёл мне деньги, чтобы я подписал показания о твоей недееспособности после смерти жены.

У Ричарда дёрнулась щека.

— Ты сам согласился.

— Я согласился на лечение. Не на убийство.

Следователь предъявил ордер.

— Ричард Хейс, вы задержаны по подозрению в покушении на убийство, мошенничестве и подделке документов.

Ричард посмотрел на меня.

Не на Нору.

Не на отца.

На меня.

— Амелия, скажи им, что это ошибка.

Я лежала под белым одеялом, чувствуя под ладонью слабое движение ребёнка.

— Это не ошибка.

— Мы можем всё исправить.

— Уже нет.

Он сделал шаг ко мне, но следователь встал между нами.

— Ричард, руки за спину.

Наручники щёлкнули тихо.

Почти буднично.

Виктор Лейн остался у окна. Он выглядел так, словно за одну ночь постарел на десять лет.

— Я не буду представлять вас, — сказал он Ричарду.

— Ты обязан.

— Нет. Я обязан соблюдать закон.

— Я заплачу вдвое.

Виктор покачал головой.

— После этой записи я не возьму ваши деньги даже под угрозой.

Ричард попытался вырваться.

— Амелия, ты не понимаешь! Если я сяду, ты потеряешь ребёнка, компанию, всё!

Я посмотрела на него.

— Я потеряла тебя ещё до полёта.

Его увели.

Через час в больницу начали звонить журналисты.

Потом банки.

Потом совет директоров моей компании.

Один из управляющих просил меня немедленно отозвать Нору.

Другой говорил, что скандал обрушит акции.

Третий уверял, что Ричард был слишком важен для бизнеса.

Я слушала их, сидя у окна, и смотрела на серую полоску океана.

— Господа, — сказала я, — компания переживёт отсутствие человека, который пытался убить её владельца.

— Но рынки не любят нестабильность.

— Тогда дайте рынкам сутки.

Нора улыбнулась впервые за весь день.

— Я уже назначила временный совет.

— И что с фондами?

— Ричард не имеет к ним доступа. Никогда не имел.

Я закрыла глаза.

В тот вечер следователь попросил меня прослушать запись целиком.

Мы сидели в маленькой комнате при клинике. На столе стоял бумажный стаканчик с остывшим кофе, а рядом лежал мой серебряный кулон в прозрачном пакете для вещественных доказательств.

Запись началась с шума вертолёта.

Потом прозвучал мой голос:

— Зачем ты это делаешь?

И голос Ричарда:

— Скоро всё станет моим.

Я слышала эти слова раньше.

Но теперь они звучали со стороны.

Ричард сказал их сам.

Не под давлением.

Не в ярости.

Спокойно.

Расчётливо.

Я прикрыла рот ладонью.

— Вы можете остановить запись, — сказал следователь.

— Нет.

Дальше раздался удар ветра, мой крик и его голос по телефону.

— Она ушла под воду. Передайте банку, что наследственное событие наступило.

Я выключила звук.

Несколько секунд мы молчали.

— Он думал, что вы умерли, — сказал следователь.

— Он думал, что я исчезла.

На следующий день я вернулась домой.

Дом был огромным, но казался пустым.

В спальне Ричард уже не жил. Его вещи вывезли сотрудники службы безопасности. На полке осталась только фотография с нашей свадьбы: мы стояли под аркой из белых роз, и он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на земле.

Я сняла рамку.

Поставила фотографию лицом к стене.

В шкафу обнаружила одну его рубашку. На воротнике сохранился запах древесного одеколона и вертолётного топлива.

Я не стала её выбрасывать сразу.

Просто положила в коробку.

Потом сняла с шеи кулон.

Серебряная чайка была поцарапана после падения, а под крылом всё ещё мигала крошечная красная точка.

Я держала её на ладони и думала, как странно: вещь, подаренная мне отцом для защиты от одиночества, действительно привела ко мне помощь.

Через три месяца родился сын.

Я назвала его Ноа.

Он появился на свет ранним утром, когда за окнами шёл первый осенний дождь. Нора принесла мне в палату тёплый чай и маленькую деревянную коробку.

— Что это? — спросила я.

— То, что вернули после дела.

Внутри лежал кулон.

Я прикрепила его к детской колыбели, но Ноа сразу потянулся к серебряной чайке и сжал её крошечными пальцами.

— Не трогай, — тихо сказала я, а потом засмеялась. — Ладно. Когда-нибудь расскажу.

Суд длился почти год.

Ричард признал часть обвинений, когда запись и финансовые документы стали доказательствами. Он получил срок, а его долю в компаниях продали, чтобы покрыть ущерб и вернуть деньги фонду.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было слышать, как он оправдывается.

Генри Хейс дал показания против сына и отказался от переведённых денег. После этого он уехал в небольшой город на севере, где открыл центр помощи людям, попавшим в финансовую зависимость.

Виктор стал консультировать мой фонд бесплатно первые полгода.

— Это не искупление, — сказал он однажды.

— Я знаю.

— Просто попытка сделать хоть что-то правильно.

— Иногда этого достаточно, чтобы начать.

Я изменила офис.

Продала дом в Малибу.

Переехала с Ноа в Санта-Барбару, ближе к Норе и дальше от площадки, где стоял тот вертолёт. По утрам я сама готовила овсянку, проверяла отчёты фонда и гуляла с сыном по набережной.

В офисе у меня появился маленький стол у окна.

На нём лежал рисунок Ноа, сделанный восковыми мелками: синее море, жёлтое солнце и большая серебряная птица в небе.

— Это ты? — спросила я.

Он кивнул.

— Мама летит.

— Куда?

— Домой.

Я прижала его к себе.

Впервые за долгое время мне не пришлось заставлять себя дышать спокойно.

Через восемнадцать месяцев пришло письмо от Ричарда.

Он писал, что многое понял.

Что тюрьма изменила его.