ЧАСТЬ 4 — Я ушла с бала герцога в метель спасать незнакомую старуху, а человек у конюшни внезапно перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Алехандро не успел сложить записку.

Снаружи ударил колокол.

Один раз.

Потом второй.

Рамона закрыла ставни, а Хулиан попытался подняться, но я прижала его к тюфяку.

— Лежите.

— Они пришли за документами, — прошептал он.

— Нет, — сказал Алехандро. — Они пришли за теми, кто умеет читать.

Через минуту в дверь подвала постучали.

— Открывайте именем короны! — крикнул мужской голос.

Баэс выпрямился, насколько позволяли верёвки.

— Я же говорил, что вы ничего не сможете сделать.

Алехандро посмотрел на него.

— Вы говорили много чего.

Он вынул из кармана маленькую записную книжку и передал её мне.

— Если я не выйду, отдайте это военному коменданту.

— А если выйдете?

— Тогда отдадите мне и потребуете объяснений.

— Я потребую их в любом случае.

— Это справедливо.

Он открыл потайную дверь за бочками. Мы вывели Хулиана в старый коридор, а Рамона осталась с Баэсом. Я обернулась.

— Вы не можете оставить его.

— Не оставлю. Просто позволю ему впервые отвечать самому.

Мы вышли в конюшню. На дворе уже стояли всадники дона Фернандо. Его адвокат размахивал печатью, а рядом с ним нервно переминалась донья Евгения Ледесма.

— Маркиз Монтемайор! — крикнул адвокат. — По приказу наместника вы отстраняетесь от управления имением до выяснения обстоятельств.

Алехандро поднялся на крыльцо.

— Покажите приказ.

— С удовольствием.

Он протянул пергамент. Алехандро прочёл его и тихо рассмеялся.

— Печать настоящая. Дата — нет.

Адвокат замер.

— Что?

— Этот приказ составлен вчера. Но наместник умер три дня назад.

Донья Евгения резко побледнела.

Из-за сарая вышел военный комендант с четырьмя солдатами.

— Это не единственная ошибка, — сказал он. — Поддельный приказ обнаружили ещё утром. А вот настоящие распоряжения подписаны новым наместником и уже вступили в силу.

Баэс попытался выбежать из подвала. Рамона ударила его дверью по плечу, и он рухнул в снег.

— Дон Маурисио, — сказала она, — вам лучше больше не бегать.

Алехандро не улыбался. Он смотрел на моего бывшего начальника, и в его лице не было торжества.

— Вы обвиняли моего отца, — сказал я Баэсу.

— Ваш отец сам подписал бумаги.

— Нет, — ответил Хулиан, которого солдаты вынесли на носилках. — Он отказался. Поэтому вы поменяли лекарство.

Комендант достал из книжки Алехандро листы с копиями счетов.

— Здесь достаточно для ареста Баэса и дона Фернандо. А показания Хулиана объясняют старое дело.

Донья Евгения попятилась.

— Я ничего не знала.

— Вы получали украденные поставки, — сказал я.

— Я думала, это подарок.

— Тогда вам придётся объяснить, почему на ваших счетах стоят подписи.

Позже, в кабинете, где пахло воском и пылью, адвокат дона Фернандо отказался защищать своего клиента.

— Я не подписывал приказ о подделке, — кричал дон Фернандо.

Алехандро положил на стол последний лист.

— Вы подписали не приказ. Вы подписали расписку Баэсу за молчание.

На листе стояло имя Фернандо и сумма, равная стоимости нескольких лет украденного зерна.

— Это подделка!

Алехандро включил маленький музыкальный механизм, найденный в столе. Из него донёсся скрипучий голос, записанный на восковой пластинке.

— После смерти племянника всё достанется мне. А если доктор заговорит, его обвинят первым, — произнёс голос.

Дон Фернандо застыл.

Он услышал себя.

Я тоже услышала. И вдруг поняла, почему Алехандро так долго молчал: иногда человеку не нужно чужое обвинение. Ему достаточно собственного голоса.

— Вы поставили запись? — прошептал дон Фернандо.

— Нет, — ответил Алехандро. — Её поставил ваш страх.

Комендант приказал увести его.

Баэса забрали следом.

Донью Евгению отпустили до разбирательства, но её карета уехала без слуг, без музыки и без прежней уверенности. Она не оглянулась на особняк.

Когда дверь кабинета закрылась, Алехандро остался один посреди комнаты. На стене висел портрет его отца. Под ним пустовало место, где прежде стояла фотография доктора Томаса Серрано.

Я нашла её в ящике письменного стола.

На снимке отец держал мою руку, а на его жилете виднелось маленькое пятно от чернильницы. Я не видела эту фотографию много лет.

— Он хранил её? — спросила я.

— Мой отец знал, что сделал Баэс, но боялся признаться. После его смерти дядя уничтожил почти все бумаги.

— А вы всё равно продолжали ему верить.

— Я верил не ему. Я верил тому, что хотел видеть.

Мы молчали.

— Вы уедете? — спросил он.

— Не знаю.

— Я могу предложить вам место главной лекарки имения.

— Нет.

Он кивнул, будто ожидал этого.

— Тогда что вам нужно?

Я посмотрела на портрет отца.

— Чтобы лечебница принадлежала не семье. Чтобы ни один управляющий больше не мог закрыть её замок.

Через три недели документы были подписаны. Лечебница перешла под управление общины. Уголь и лекарства стали выдавать по открытым журналам, которые мог проверить любой житель.

Алехандро не отменил ни одной меры.

Он продал часть дорогих лошадей, сократил расходы на приёмы и велел устроить в пустом крыле дома школу для детей рабочих.

Я осталась на первое время.

Не ради него.

Ради людей, которые приходили ко мне с обмороженными пальцами, кашлем и тем же недоверием, с каким когда-то смотрели на моего отца.

По ночам я всё ещё просыпалась от звона колокола. Но теперь знала: если он звучит, помощь придёт не только к тем, кто может за неё заплатить.

Через четыре месяца, в начале весны, Матильда уже сама ходила до колодца. Она ворчала, что я слишком часто её навещаю, и прятала от меня пироги под полотенцем.

Однажды она спросила:

— А маркиз всё ещё смотрит на вас так, будто вы единственный человек в комнате?

— Он теперь смотрит на документы.

— Значит, вы его исправили.

— Нет. Просто перестала позволять ему лгать.

В тот же день я получила письмо. Почерк Алехандро был неровным.

«Я уезжаю на север на несколько недель. Если вы захотите начать всё сначала, я буду ждать вашего ответа. Если нет, я пойму».

Внизу стояла одна строка:

«Мне жаль, что я сделал ваше доверие частью своего расследования».

Я положила письмо рядом с отцовской фотографией и не отвечала до вечера.

Потом написала:

«Я не сержусь. Но возвращаться к прежней жизни не стану. Если однажды вы научитесь говорить правду до того, как вас поймают, приходите в лечебницу как пациент, а не как хозяин».

Алехандро приехал через два дня.

Он стоял у двери без охраны, в простой тёмной одежде, с дорожной пылью на сапогах.

— Я заслужил это, — сказал он.

— Вы заслужили честный ответ.

— И какой он?

Я открыла дверь шире.

— Войдите. Матильде нужно лекарство. Но не думайте, что это прощение.

Он впервые улыбнулся по-настоящему.

— Я не буду думать.

В начале зимы мы переехали в небольшой дом у реки. Я продолжила работать в лечебнице, а Алехандро каждое утро проверял счета вместе с двумя крестьянами, которые раньше не умели подписывать собственные имена.

У меня появилась привычка оставлять окно приоткрытым, даже в мороз. Мне нравилось слышать, как во дворе смеются дети из школы.

Однажды маленькая дочь Рамоны нарисовала для меня дом, печь и огромную жёлтую ласточку над крышей.

— Это вы? — спросила я.

— Нет, — ответила девочка. — Это дверь, которая больше никого не пускает в холод.

Я прикрепила рисунок к стене.

В тот вечер пришло ещё одно письмо от дона Фернандо. Он просил меня подтвердить, что Хулиан ошибся, а Баэс действовал один. Внизу стояла обещанная сумма и короткая фраза: «Вы ведь понимаете, как легко снова испортить вашу репутацию».

Я сожгла письмо в печи.

Алехандро наблюдал молча.

— Не хотите ответить?

— Уже ответила.

— Чем?

Я достала из ящика отцовский кожаный футляр. Ласточка на крышке потемнела от времени, но её крылья всё ещё были видны. Внутри лежала его медная ложечка с вмятиной на ручке.

Я носила её с собой в первую метель, когда никто не хотел помогать Матильде. Теперь ею пользовались в лечебнице, когда готовили настои для детей.

Я провела пальцем по тёплому металлу и закрыла футляр.

За окном падал первый снег.

На этот раз я не шла навстречу холоду одна.

Но и ждать, пока кто-нибудь спасёт меня, больше не собиралась.