ЧАСТЬ 4

— Беляев добился временного запрета на строительство. Он утверждает, что документы из ящика украдены. А завтра утром сюда приедут люди, чтобы опечатать дом…

Вера закончила фразу, и в доме стало так тихо, что я услышал, как в кухне капает кран.

— Пусть приезжают, — сказал я.

— Папа, это не шутка, — ответила Надя. — Если они опечатают дом, мы не сможем забрать вещи и остановим стройку.

— А если испугаемся, они решат, что правы.

Утром к воротам подъехали две машины. Беляев вышел первым. За ним появились чиновник, двое рабочих и женщина с папкой.

— Степан Митрофанович, — сказал он, — до выяснения обстоятельств объект подлежит опечатыванию.

— Объект? — переспросил я. — Это мой дом.

— Документы говорят обратное.

Вера включила телефон.

— А запись ваших слов говорит ещё кое-что.

Беляев дёрнулся.

— Незаконная запись не имеет силы.

— Зато имеет смысл, — сказала Таня. — Особенно когда совпадает с банковскими переводами и архивной копией межевого плана.

Женщина с папкой посмотрела на Беляева.

— Вы говорили, что владелец согласен на продажу.

— Он пожилой человек, — процедил тот. — Его дочери манипулируют им.

Я сделал шаг вперёд. Колено болело, спина горела, но голос оказался твёрдым.

— Никто мной не манипулирует. Я сорок лет строил этот дом. А мои дочери десять лет спасали его от таких людей, как вы.

На дороге остановился автобус. Из него вышли ребята из соседнего посёлка. За ними приехала наша бывшая учительница труда, потом родители детей. Света успела рассказать всем о будущей мастерской.

Егорыч стоял у забора, держа в руках ржавое ведро.

— А я говорил, что Степан один, — пробормотал он. — Дурак был.

— Не один, — поправила его Катя.

Юрист подал документы в суд, а Надя позвонила в прокуратуру. Через два часа приехал следователь. Беляев пытался уйти, но его остановили у машины.

— Вы не имеете права меня задерживать, — кричал он.

— Вас никто не задерживает, — спокойно ответил следователь. — Мы просим проехать для дачи объяснений.

Беляев обернулся ко мне.

— Вы ещё пожалеете. Ваши дочери растащат всё, что вы строили.

Я посмотрел на него и впервые не почувствовал страха.

— Они уже собрали то, что я сам едва не потерял.

Через неделю мы пришли в зал районного суда. Беляев сидел рядом с адвокатом и всё время постукивал пальцами по столу. Судья просмотрела документы, выслушала записи и вызвала архивариуса.

Потом включили запись разговора.

Из динамика прозвучал голос Беляева:

— Старик подпишет. Если не подпишет, дочери испугаются.

Он замер.

Я слышал собственные вдохи, скрип стула и тихий шёпот за спиной. Беляев смотрел на динамик так, будто надеялся, что голос принадлежит другому человеку.

— Это монтаж, — сказал он.

— Тогда почему на записи ваша печатка лежит рядом с планом? — спросила Таня.

Он не ответил.

Суд признал документы моих дочерей действительными, запретил компании претендовать на участок и направил материалы о подделке бумаг следователю. Беляев потерял право заниматься сделкой, а его компания закрыла проект в нашей деревне.

После заседания адвокат Беляева догнал его на лестнице.

— Я больше не могу вас защищать, — сказал он. — Вы скрыли от меня половину фактов.

— Ты мне нужен был для победы!

— Для победы нужны правда и разум. У вас не было ни того, ни другого.

Беляев остался один посреди лестничной площадки.

А мы вернулись домой.

Строительство продолжилось. Старый дом не снесли. Дочери укрепили стены, заменили крышу и оставили на фасаде прежние пять окон. Новый дом поставили рядом, со светлой мастерской, широким крыльцом и длинным столом, за которым могли работать сразу двадцать человек.

Первое время я всё ещё пытался командовать.

— Доску подай сюда.

— Пап, ты уже третий раз меняешь место для этой доски, — смеялась Света.

— Потому что вы всё делаете неправильно.

— А если правильно?

— Тогда тем более надо проверить.

Я учил внуков строгать рейки. Мальчики и девочки приходили одинаково любопытные. Я показывал им, как держать рубанок, как слушать дерево, как не торопиться на углу.

Однажды мальчик лет девяти спросил:

— Дядя Степан, а почему у вас нет сына?

Я поднял глаза на восьмерых дочерей, стоявших у стены.

— Есть, — сказал я. — Просто их восемь, и все они умеют лучше меня.

Дочери рассмеялись. А я впервые произнёс это без горечи.

Через три месяца мы разобрали кухонный шкаф в старом доме. За ним обнаружилась пустая комната, где когда-то спала Света. На стене остался её детский рисунок: кривой дом, огромное солнце и восемь человечков под одной крышей.

— Ты это нарисовала? — спросил я.

— Да. Мне было пять.

— А меня почему нет?

Она посмотрела на рисунок.

— Ты за домом стоишь. Я не умела рисовать людей со спины.

Я провёл пальцами по выцветшему солнцу и заплакал. Тихо, чтобы никто не заметил. Но Вера заметила и просто обняла меня.

Зимой я впервые за много лет не топил печь один. Дочери приезжали по очереди. В новом доме пахло сосной, пирогами и мокрыми варежками. По вечерам дети шумели в мастерской, а я сидел у окна и слышал не пустоту, а жизнь.

Однажды в феврале пришло письмо от Беляева. Он просил встретиться и предлагал «закрыть старые разногласия». Внизу стояла сумма, от которой у многих закружилась бы голова.

Я показал письмо Вере.

— Что ответить?

— Ничего, — сказала она.

Я взял ручку и написал сам:

«Мне больше нечего с вами обсуждать. Мой дом не продаётся. И моя семья тоже».

Письмо я отправил без злости.

Потом вышел в мастерскую. На верстаке лежала моя складная линейка из орехового дерева. Её выжженная звезда была потёрта ладонями дочерей и внуков.

Света вошла с деревянной заготовкой.

— Пап, поможешь угол вывести?

Я улыбнулся.

— Конечно.

За окном падал первый снег. Он ложился на старую крышу, на новое крыльцо, на дорожку между двумя домами.