ЧАСТЬ 4 — Я просила его приехать к умирающему отцу, но после пятого звонка услышала лишь одну фразу — и его партнёр побледнел

ЧАСТЬ 4

Следователь закончил фразу, и в палате стало так тихо, что я услышала, как в коридоре капает вода с чьего-то мокрого зонта.

— Кто это сказал? — спросила я.

— Мы установили личность, — ответил он. — Это Кэл Роуэн, деловой партнёр мистера Холлоуэя.

Вэнс резко повернулся к двери.

— Кэл?

Следователь продолжил:

— Он приехал к машине первым. На записи видно, как он садится за руль. После столкновения он покинул место происшествия, оставив вашу машину и телефонный чехол внутри.

— Он хотел убить меня? — спросила я.

— Пока мы квалифицируем случившееся как попытку скрыть преступление и умышленное создание опасной ситуации. В автомобиле обнаружены следы сильного успокоительного. Анализ покажет, кому оно предназначалось.

Вэнс отступил к окну.

— Я не знал, что он это сделает.

Следователь посмотрел на него.

— Но вы знали, зачем он забрал машину?

— Нет.

— Тогда почему в вашем телефоне есть сообщение ему: «После девяти. Она должна исчезнуть до подписания»?

Вэнс застыл.

У меня внутри словно лопнула последняя струна, которая ещё связывала меня с ним.

— Вэнс, — прошептала я. — Что именно я должна была подписать?

Он молчал.

Следователь достал наручники.

— Мистер Холлоуэй, вам придётся проехать с нами для дачи объяснений.

— Я звонил ей только пять раз? — неожиданно спросил Вэнс, глядя на меня. — Почему она не отвечала?

Я не сразу поняла, о чём он говорит.

Потом вспомнила свой телефон. После аварии он лежал в кармане. Пять звонков были сделаны с моего номера, но не мной.

— Это был ты? — спросила я.

Он опустил глаза.

— Я хотел, чтобы выглядело так, будто ты сама уехала.

У меня подкосились колени.

Не авария была случайностью. Мою машину подготовили заранее. Мой пропуск положили внутрь. Ключ вынесли из больничного шкафчика. А пока я держала отца за руку, кто-то создавал ложную историю моей смерти.

— Зачем? — выдохнула я.

— Чтобы получить контроль над домом и твоими счетами, — ответил адвокат. — Мистер Каллахан узнал о подделанной доверенности и собирался передать документы полиции.

Вэнс закрыл лицо ладонью.

— Я собирался всё вернуть.

— После того как она умрёт? — спросила Тамсин.

Он не ответил.

Следователь защёлкнул наручники. Металл тихо щёлкнул в больничной палате, где совсем недавно отец шутил про несвежий персик.

— Кэл Роуэн уже задержан, — сказал следователь. — Он признался, что действовал по вашему распоряжению, но утверждает, будто вы обещали ему защиту.

Вэнс впервые посмотрел на меня не как на женщину, которую можно уговорить, а как на человека, способного услышать правду.

— Бри, я любил тебя.

Я посмотрела на пятно зелёного фломастера на рукаве.

— Нет. Ты любил, когда я тебе верила.

Он хотел что-то сказать, но дверь открылась, и вошёл второй следователь.

— Есть ещё одна проблема, — произнёс он. — В доме Каллаханов кто-то уже был сегодня вечером. Мы нашли вскрытый металлический шкаф и документы, которых нет в папке.

Я почувствовала холод не от снега.

— Какие документы?

Следователь посмотрел на адвоката.

— Завещание и медицинские записи вашего отца. Но есть видеозапись с камер внутри дома. Мы просмотрели её до конца. И теперь знаем, кому Вэнс передал ключ…

Вэнс поднял голову, но было поздно. Его адвокат, приехавший через двадцать минут, отказался представлять его, когда увидел запись и переписку с Кэлом.

— Я не буду защищать человека, который скрыл от меня половину дела, — сказал он у входа в участок. — И особенно человека, который оставил после себя столько цифровых следов.

Вэнс попытался вернуть контроль привычным способом.

Сначала он позвонил в банк.

Потом совету директоров.

Потом мне.

Я не отвечала.

Он отправил семь сообщений за один час.

«Дай мне объяснить».

«Кэл всё сделал сам».

«Ты не понимаешь, что поставлено на карту».

Последнее пришло в 03:18.

«Я могу всё исправить».

Я прочитала его утром, сидя на пластиковом стуле возле морга.

Тамсин принесла мне чай. Крышка стакана была криво закрыта, и горячая вода обожгла мне пальцы.

— Хочешь, я удалю его номер? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Пусть остаётся. Иногда человеку нужно самому увидеть, сколько раз он выбирал не тебя.

Днём следователь привёз меня в отдел, чтобы я посмотрела запись с камеры дома.

На экране была моя кухня. Часы показывали 20:46. В дверь вошёл Кэл. Через минуту появился Вэнс.

Они говорили тихо, но микрофон камеры работал.

— Девушка должна уехать сама, — сказал Кэл.

— Она поедет ко мне после больницы, — ответил Вэнс. — Я отправлю ей сообщение.

— А если не поедет?

— Тогда забери машину из гаража. Её пропуск внутри. После аварии все решат, что она погибла или сбежала.

Кэл засмеялся.

— А отец?

Вэнс помолчал.

— Он не доживёт до утра. Значит, не успеет ничего передать.

Я смотрела на экран и слышала собственное дыхание.

Вэнс стоял в моей кухне, рядом с чашкой, из которой пил кофе, и обсуждал мою жизнь так, словно это был пункт в деловом плане.

Я попросила остановить запись.

— Вам не нужно смотреть дальше, — сказал следователь.

— Нужно.

На следующем фрагменте Вэнс достал из шкафа жестяную коробку отца.

Ту самую, с царапиной в форме полумесяца на крышке.

Он открыл её, перебрал шурупы и вынул маленькую карту памяти.

— Здесь запись? — спросил Кэл.

— Нет. Здесь завещание. Старик слишком умный, чтобы хранить всё в одном месте.

Кэл взял карту.

— А если дочь узнает?

— Она не узнает. Она привыкла мне верить.

Я выключила экран.

В тот вечер я вернулась в дом отца одна. В прихожей всё осталось так, как он оставил: рабочие ботинки под скамьёй, связка гаечных ключей на гвозде, кружка с засохшим чаем на подоконнике.

Комната отца была пустой.

На стене висела фотография, где он держал меня маленькую на руках. У него не хватало переднего зуба, а я была в жёлтом платье и сердито смотрела в камеру.

На столе лежала его жестяная коробка.

Крышка была поцарапана, но замок оставался целым. Адвокат нашёл карту памяти внутри двойного дна и передал её следствию.

В ней отец записал последнее обращение ко мне.

Я включила запись ночью, сидя на полу кухни.

— Брии-Бер, если ты это слышишь, значит, я всё-таки оказался прав насчёт своего здоровья. Не сердись, что оставил тебе хлопоты. Я оставляю тебе не дом. Я оставляю место, где ты никогда не должна просить разрешения быть собой.

Я прижала ладонь ко рту.

— И ещё, — продолжил он. — Если Вэнс рядом, спроси его не о том, любит ли он тебя. Спроси, рядом ли он, когда это неудобно.

Запись закончилась щелчком.

Я плакала долго. Не красиво. Не тихо.

Через три недели Кэла приговорили к лишению свободы за покушение и подделку документов. Вэнс признал вину в сговоре, мошенничестве и попытке скрыть преступление. Его компания распалась почти сразу: инвесторы ушли, совет директоров отстранил его, а банк потребовал вернуть деньги.

Я не присутствовала на всех заседаниях.

Мне было достаточно знать, что теперь последствия больше не лежат на моих плечах.

Дом я не продала.

Первую комнату превратила в маленький кабинет для работы с детьми, которым нужна помощь после больницы. Вторую оставила Санни. На стене она нарисовала нас с отцом: у него в руках огромный красный гаечный ключ, а у меня на рукаве зелёное пятно.

— Почему пятно? — спросила я.

— Потому что ты всё равно пришла ко мне, — ответила она.

Прошло пять месяцев.

Наступил первый снег. Не тот, тяжёлый и злой, что был в ночь аварии, а лёгкий, почти прозрачный. Санни собирала рюкзак в школу, Тамсин варила кофе, а я училась не проверять телефон каждые две минуты.

Работа в детском центре начиналась в восемь утра. Я снова носила форму, но теперь всегда брала с собой запасную кофту. Дети пачкали её красками, кашей и шоколадом.

Я больше не считала это катастрофой.

В тот день на телефон пришло сообщение от Вэнса.

«Я освободился. Давай поговорим. Я всё ещё могу дать тебе жизнь, о которой ты мечтала».

Я перечитала его дважды.

Потом написала:

«Я уже живу той жизнью. Только теперь в ней есть место для тех, кто приходит».

Он ответил сразу:

«Ты пожалеешь».

Я заблокировала номер.

Санни вошла в кухню, прижимая к груди рисунок.

— Мам, ты сегодня меня заберёшь?

— Да.

— Точно?

Я опустилась перед ней на колени.

— Точно. Я буду у ворот в три.

Она улыбнулась и положила рисунок рядом с жестяной коробкой отца.

Я не выбросила её. Не потому, что хотела помнить Вэнса. Я хотела помнить, как однажды отец научил меня отличать любовь от ожидания.

Перед выходом я закрыла крышку коробки. Царапина в форме полумесяца блеснула в утреннем свете, а на моём рукаве снова осталось зелёное пятно — теперь уже от рисунка Санни.

Я посмотрела на него и впервые не стала отстирывать.

Я больше не ждала.