Я попросила в пекарне вчерашний торт для дочери, но после одного слова незнакомца кассир побледнел, а у двери замерли двое мужчин

— У вас не осталось ничего, что завтра уже нельзя будет продать?

Я едва слышала собственный голос за шипением кофейной машины. Эмма стояла рядом и смотрела сквозь стекло на белый торт с маленькими кремовыми цветами. В её волосах всё ещё блестела бумажная корона, которую она сама вырезала из старой библиотечной карточки. На боку короны неровно было написано: «Эмме семь».

Я крепче сжала две холщовые сумки. В них помещалась вся наша жизнь.

— Он не обязан быть свежим, — прошептала я. — Что-нибудь, что вы собирались выбросить.

Кассирша отвела взгляд.

— Простите, но управляющий не разрешает отдавать выпечку.

— Конечно.

Я улыбнулась так, как улыбалась последние три недели, когда нужно было уйти до того, как жалость превращалась в унижение.

У окна кто-то тихо рассмеялся. Эмма услышала. Она сразу перестала смотреть на торт.

— Ничего, мама, — сказала она. — Я только маленький кусочек хотела.

Внутри меня что-то оборвалось.

В этот момент в дальнем углу скрипнул стул. Разговоры стихли один за другим. Высокий мужчина встал из-за стола и поправил манжету белой рубашки. Серебро у его висков резко выделялось на фоне тёмных волос, а безупречно сидящее пальто делало его похожим на человека, которому никогда не приходилось просить.

Я узнала Гидеона Шоу.

В газетах его называли застройщиком, владельцем причалов и щедрым благотворителем. В приютах его называли иначе.

Боссом мафии.

Он подошёл к витрине и посмотрел на торт.

— Сколько?

Кассирша побледнела.

— Сорок восемь долларов, господин Шоу.

Я встала между ним и Эммой.

— Нам ничего не нужно.

Гидеон достал кошелёк.

— Я не спрашивал, что вам нужно.

— Моя дочь не представление для благотворительности.

На его лице промелькнуло не раздражение, а что-то похожее на уважение. Он положил деньги на стойку.

— Торт.

Потом добавил:

— И восемь свечей.

Эмма моргнула.

— Мне только семь.

— Одна свеча на следующий год.

Он посмотрел на неё и улыбнулся едва заметно.

— С днём рождения, Эмма.

Я застыла.

— Откуда вы знаете её имя?

Кассирша замерла с коробкой в руках.

— И почему вы назвали меня госпожой Беннетт?

Гидеон не ответил. Он посмотрел на окно. Через дорогу стоял чёрный автомобиль с заведённым двигателем.

— Я впервые увидел вас три недели назад в библиотеке Франклина, — сказал он. — Вы приходили туда каждый день.

— Вы следили за нами?

— Да.

Страх во мне мгновенно сменился злостью.

— Зачем?

Он медленно достал из пальто фотографию. На ней молодая женщина стояла рядом с девочкой в бумажной короне.

— Моя сестра Ребекка, — произнёс он. — И моя племянница Ханна.

В этот момент его телефон завибрировал. Гидеон прочитал сообщение, и лицо у него стало жёстким. Я успела увидеть только шесть слов: «Восемь свечей. Как трогательно, Шоу».

— Вы не выйдете отсюда одни, — сказал он.

— Я не сяду в вашу машину.

— И не просил.

Он наклонился к Эмме, но не коснулся её.

— Просто поверьте: сейчас вам нужно бояться не меня.

Через двадцать минут я стояла в квартире, которую Гидеон называл жильём фонда имени погибшей сестры. Эмма нашла комнату с чистыми простынями, книгами и письменным столом.

— Это правда моя комната?

Я не смогла ответить.

На кухонной стойке лежала папка. Внутри была квитанция охранной фирмы от третьего января и прикреплённая записка: «Подготовить квартиру три-Ц. Прибытие семьи ожидается».

Дата была за две недели до того, как мы впервые вошли в пекарню.

Дверь открылась.

В квартиру вошёл светловолосый мужчина со шрамом у брови. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся.

— Вот и она.

Я никогда прежде его не видела.

Но он явно ждал моего появления.

Гидеон резко повернулся к нему.

— Кто сказал тебе, что Клэр будет здесь?

Мужчина положил ладонь на папку и ответил так спокойно, что у меня похолодели пальцы…

ЧАСТЬ 2

— Мартин, убери руку от папки, — приказал Гидеон.

Светловолосый мужчина не пошевелился. На его пальце блеснул широкий стальной перстень, исцарапанный по краю.

— Ты сам сказал, что она должна чувствовать себя в безопасности, — ответил он. — А теперь допрашиваешь меня при ней?

— Я спросил, кто тебе сообщил.

— Люди говорят, когда им хорошо платят.

У меня пересохло во рту.

— Как вас зовут?

— Мартин Коул.

Имя ничего мне не сказало, но шрам я уже видела. Не на его лице. В памяти. В ночь, когда нас выселили из последнего жилья, возле подъезда стоял мужчина с таким же шрамом. Тогда я решила, что мне показалось.

— Вы были у библиотеки, — сказала я.

Улыбка Мартина стала тоньше.

— Многие бывают у библиотеки.

— Вы стояли возле детской площадки.

Гидеон медленно повернул голову к нему.

— Ты говорил, что не приближался к ним.

— Я не приближался.

— Тогда почему Клэр тебя узнала?

В комнате стало тесно, хотя потолки были высокими. Эмма сидела на краю кровати и держала в руках пластиковую свечу, которую нашла в коробке с игрушками.

— Мама, почему этот дядя злится?

Я подошла к ней и поправила бумажную корону. Клей на ней уже отставал, и один уголок загибался внутрь.

— Он просто устал.

— Я не устал, — сказал Мартин. — Я обеспокоен.

Гидеон вытащил из папки тонкий конверт.

— Откуда это у тебя?

— Оно было внутри, когда я проверял квартиру.

— Ты не имеешь права проверять мои квартиры.

— У тебя больше нет права решать в одиночку.

Он бросил конверт на стол. На нём стояла дата третьего января и моё имя. Не имя Эммы. Моё.

Я шагнула вперёд.

— Почему он был подготовлен заранее?

Гидеон посмотрел на меня, и впервые в его уверенности появилась трещина.

— Я не готовил эту квартиру для вас.

— Тогда кто?

Мартин тихо вздохнул.

— Ребекка.

Имя ударило меня сильнее, чем я ожидала. Я не слышала его вслух семь лет.

— Моя сестра умерла семь лет назад, — сказал Гидеон. — Пожар в загородном доме. Вместе с ней исчезла её новорождённая дочь Ханна. Я считал, что ребёнок погиб.

Эмма подняла глаза.

— А я похожа на Ханну?

Никто не ответил.

Я почувствовала, как под короной у неё вспотел лоб, и вдруг поняла, что больше всего на свете хочу забрать её отсюда. Не от Гидеона. От всех взрослых, которые смотрели на неё так, будто она была не ребёнком, а ключом.

— Клэр, — тихо сказал Гидеон, — кем Эмма была для Ребекки?

— Моей дочерью.

— Я не это спросил.

— А я не обязана вам отвечать.

Мартин усмехнулся.

— Она обязана. Особенно если семь лет жила на чужом имени.

У меня задрожали руки. Я вспомнила больничный коридор, запах лекарств, свёрток с младенцем и голос Ребекки, записанный на старом диктофоне: «Если со мной что-то случится, не отдавай её Гидеону. Среди его людей есть тот, кто продал нас».

Я хранила эту запись в подкладке сумки. Но Гидеон не мог знать.

Он открыл дверь в кабинет.

— Нам нужно поговорить без Мартина.

Мартин впервые перестал улыбаться.

— Не делай этого, Гидеон.

— Выйди.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Я понимаю только одно: кто-то готовил для Клэр квартиру за две недели до встречи и следил за ребёнком три недели.

Мартин наклонился к Эмме.

— Ты ведь помнишь женщину, которая подарила тебе серебряную лошадку?

Эмма нахмурилась.

— Мама сказала, что её не было.

Я резко повернулась к ней.

— Эмма, о какой лошадке ты говоришь?

Она открыла рот, но Мартин уже отступил к двери.

— Спроси у неё, почему она никогда не разрешала тебе смотреть фотографии младенцев, — бросил он.

Когда дверь за ним захлопнулась, Гидеон достал из конверта один лист. Внизу стояла подпись Ребекки, а под ней — имя, которое я семь лет не произносила даже во сне.

— Клэр, — сказал он, — если это правда, почему ты назвала её Эммой?..

ЧАСТЬ 3

— Потому что Ханной её назвала Ребекка, — ответила я.

Гидеон медленно опустил лист.

За окном квартиры гудел вечерний город, но я слышала только собственное дыхание. Эмма сидела на диване, прижав к груди плюшевого зайца, и смотрела на меня так, будто пыталась понять, почему взрослые вдруг начали говорить о ней шёпотом.

— Расскажи всё, — сказал Гидеон.

— Твоя сестра была моей подругой. После рождения ребёнка она узнала, что кто-то из твоих людей передаёт сведения о семье конкурентам. Она боялась не за себя. Она боялась за девочку.

— За Ханну.

Я кивнула.

— В ночь пожара Ребекка позвонила мне. Сказала приехать к старой часовне за городом. Когда я приехала, она была ранена, а ребёнок лежал в корзине. Ребекка передала мне её и сказала: «Не вези к Гидеону. Он тоже под ударом».

— Почему ты не пришла ко мне?

— Потому что через час Ребекка погибла. А возле часовни я увидела человека со шрамом у брови.

Гидеон побледнел.

— Мартина?

— Тогда я не знала его имени. Я знала только, что он искал корзину.

Эмма подняла голову.

— Мама, я была в корзине?

Я опустилась перед ней на колени.

— Да. Но я забрала тебя, потому что обещала твоей маме защитить тебя.

— А ты моя мама?

Этот вопрос разорвал меня. Я взяла её лицо в ладони.

— Я стала твоей мамой в ту ночь. Каждый день после неё.

Гидеон отвернулся к окну. Его плечи напряглись.

— У тебя есть доказательства?

Я достала из холщовой сумки маленький диктофон. Он был обмотан зелёной лентой, чтобы не царапать другие вещи. Семь лет я носила его с собой, даже когда у нас не было дома.

Запись зашипела. Потом прозвучал слабый голос Ребекки:

— Клэр, если ты это слышишь, значит, я не успела. Ханна — дочь Гидеона. Не отдавай её человеку, который носит стальной перстень. Он знает, где лежит список платежей.

Гидеон закрыл глаза.

— Это её голос.

— Я знаю.

— Почему ты не использовала запись раньше?

— Потому что не знала, кому можно верить.

В дверь постучали. Вошёл пожилой мужчина в очках — адвокат Гидеона, Роберт Хейл. В руках он держал медицинскую папку.

— Я получил результаты срочного анализа, — сказал он.

Гидеон резко повернулся.

— Ты отправил образцы без моего разрешения?

— После того как увидел фотографию Эммы, я решил, что ждать опасно.

Роберт положил на стол два листа.

— Совпадение по родственной линии подтверждено. Вероятность того, что Эмма — дочь Ребекки и племянница Гидеона, составляет девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.

У меня подкосились ноги. Гидеон схватился за спинку кресла.

— Ханна, — прошептал он.

Эмма не понимала цифр, но поняла имя.

— Меня зовут Ханна?

Я закрыла глаза.

— Твоё настоящее имя Ханна. Но для меня ты всегда была Эммой.

Гидеон опустился перед ней на корточки.

— Я твой дядя. Я искал тебя семь лет.

— Почему так долго?

Он не нашёл ответа.

Роберт достал ещё один документ.

— Есть проблема. Сегодня утром Мартин запросил доступ к архиву фонда. И час назад с вашего счёта была переведена крупная сумма.

Гидеон посмотрел на меня.

— Он не просто знает правду. Он собирается исчезнуть.

Телефон Роберта зазвонил. Адвокат выслушал собеседника, затем его лицо стало белым.

— Сэр, из больницы только что сообщили: найден свидетель пожара семилетней давности. Он жив. И перед смертью назвал имя человека, который приказал запереть дверь…

Роберт посмотрел на Гидеона.

— Это имя Мартина Коула…