ЧАСТЬ 4 — Я попросила в пекарне вчерашний торт для дочери, но после одного слова незнакомца кассир побледнел, а у двери замерли двое мужчин

ЧАСТЬ 4

— Где он? — спросил Гидеон.

Роберт убрал телефон от уха.

— Ваша служба безопасности потеряла его десять минут назад. Он забрал машину из подземного гаража.

Гидеон выпрямился. В его лице исчезла растерянность, но я впервые увидела не страшного хозяина города, а мужчину, который семь лет жил с мыслью, что потерял единственного ребёнка своей сестры.

— Он знает, что свидетель заговорил? — спросил он.

— Теперь знает.

Телефон Гидеона зазвонил. На экране высветился неизвестный номер.

Он включил громкую связь.

— Ты всегда был слишком медленным, Гидеон, — раздался голос Мартина. — Даже сегодня.

Эмма прижалась ко мне.

— Где моя племянница? — спросил Гидеон.

— Не называй её так. Ты семь лет даже не знал, жива ли она.

— Что тебе нужно?

— То, что оставила Ребекка. Список платежей. И диктофон.

Я почувствовала, как холодеет ладонь, сжимавшая зелёную ленту на диктофоне.

— Ты убил её? — спросила я.

В трубке наступила тишина.

— Я не собирался убивать. Она просто не захотела открыть дверь.

Гидеон медленно посмотрел на Роберта.

Адвокат уже набирал другой номер.

— Ты сам только что признался, — сказал Гидеон.

— Запись ничего не докажет.

— А эта запись?

Роберт поднял телефон, на котором шёл разговор.

Мартин понял слишком поздно.

— Ты записываешь меня?

— Нет, — ответил Гидеон. — Это делаешь ты сам.

Связь оборвалась.

В квартире зазвонили сразу три телефона. Служба безопасности сообщила, что Мартин направился к старому складу у реки. Полиция уже получила ордер на его задержание. Свидетеля из больницы везли под охраной.

Я стояла посреди комнаты и не могла заставить себя двигаться.

— Вы знали, что он следит за нами? — спросила я.

— Я подозревал, — ответил Гидеон. — Но не знал, что он участвовал в пожаре.

— А квартиру подготовили вы?

— Нет. Мартин использовал документы фонда, чтобы заманить тебя туда. Он хотел, чтобы мы встретились в месте, которое можно контролировать.

В этот момент дверь открылась. Вошли двое полицейских и женщина в тёмном костюме.

— Клэр Беннетт? — спросила она. — Я следователь Нора Вейл. Нам нужно, чтобы вы проехали с нами и дали показания.

Я посмотрела на Эмму.

— Она поедет со мной.

— Разумеется.

Гидеон шагнул вперёд.

— Я тоже поеду.

Следователь задержала на нём взгляд.

— Вы будете отвечать на вопросы отдельно.

Гидеон кивнул.

Через два часа в комнате для допросов Мартин услышал собственный голос. Следователь включила запись, где он говорил: «Она просто не захотела открыть дверь».

Он сначала улыбался.

Потом перестал.

— Это вы сказали? — спросила Нора.

— Фраза вырвана из контекста.

— Контекст тоже записан.

Она включила продолжение. Мартин требовал диктофон, угрожал Клэр и называл Эмму «проблемой, которую нужно решить до рассвета».

Мартин опустил глаза.

— Я хотел защитить организацию.

— Вы хотели защитить себя, — сказала я.

Он посмотрел на меня через стекло.

— Если бы не я, Гидеон давно был бы мёртв.

— Может быть. Но Ребекка была бы жива, если бы ты не запер её в доме.

У него дёрнулась щека.

Я впервые слышала его слова со стороны. Они звучали не как угроза, а как признание человека, который наконец понял: контроль закончился.

Мартин был задержан в ту же ночь. У него нашли копии банковских переводов, фотографии Эммы у библиотеки и ключ от склада, где хранились бумаги Ребекки. Свидетель из больницы подтвердил, что видел Мартина возле дома в ночь пожара.

Следствие продолжалось несколько месяцев, но для меня всё закончилось не в зале суда.

Оно закончилось утром, когда я вошла в прежнюю съёмную комнату и увидела пустую полку Эммы.

Там больше не стояли её книги.

На подоконнике осталась только бумажная корона из библиотечной карточки. Клей высох, буква «м» в имени расплылась, а цифра семь почти стёрлась пальцами.

Я взяла её и долго не могла отпустить.

Гидеон не пытался отнять у меня дочь. Он сказал, что не имеет права требовать семь лет, которых не прожил рядом с ней.

— Я хочу заслужить место в её жизни, — сказал он у дверей. — Не получить его по анализу.

— Тогда начинайте с правды.

— С какой?

— С того, что вы не будете решать за неё, кем ей быть.

Он кивнул.

Это был первый раз, когда он не стал спорить.

Через шесть недель мы переехали в небольшой дом на окраине Филадельфии. В нём скрипела лестница, кран на кухне капал по ночам, а из окна гостиной было видно дерево, которое Эмма назвала кривым великаном.

Я устроилась помощницей в библиотеку Франклина. Теперь у меня был ключ от служебного входа, расписание и собственный ящик для писем. Я всё ещё просыпалась от каждого шума в коридоре, но постепенно перестала проверять замок по три раза.

Эмма ходила в школу. В её рюкзаке лежал новый пенал, два карандаша и маленькая серебряная лошадка, которую Мартин когда-то показывал ей из машины. Мы нашли её среди вещей в тайнике склада. Я долго не хотела отдавать игрушку, но Эмма сама решила оставить её.

— Она принадлежит мне, а не ему, — сказала она.

В этом она была права.

Однажды вечером Гидеон пришёл печь с нами торт. Он неловко держал венчик, испачкал рукав мукой и трижды спросил, сколько нужно сахара.

— Дядя Гидеон, ты совсем не умеешь печь.

— Я умею покупать торты.

— Это не считается.

Я рассмеялась. Впервые при нём — по-настоящему.

Эмма долго не могла решить, как себя называть. В школе она была Эммой. В документах теперь значилась Ханной Ребеккой Шоу. В конце концов она заявила, что хочет оба имени.

— Эмма — это имя, которое дала мне ты, — сказала она. — А Ханна — имя, которое дала мама. Я не хочу выбирать.

Я обняла её.

— Тебе никогда больше не придётся выбирать между любовью.

Прошло четыре месяца.

Выпал первый снег. Эмма приклеила к окну бумажные звёзды, а я принесла из библиотеки коробку старых открыток. По воскресеньям мы пили какао и составляли из них гирлянду.

В день её восьмого рождения я сама испекла торт. Он получился неровным, крем стекал по краям, а цветы больше напоминали маленькие комки снега.

Эмма поставила на стол восемь свечей.

— Одну на следующий год, — сказала она.

— Теперь ты знаешь, откуда это пошло?

— Да. Но теперь это наша традиция.

После праздника на мой телефон пришло сообщение от Мартина. Его адвокат передал его из следственного изолятора.

«Клэр, ты знаешь, что Гидеон опасен. Вернись ко мне, и я расскажу, что случилось с Ребеккой на самом деле. Ты всё ещё можешь спасти Эмму».

Я перечитала сообщение дважды.

Раньше я бы испугалась. Потом начала бы искать оправдания. Потом решила бы, что обязана снова кого-то спасать.

Но теперь за окном Эмма смеялась, пытаясь слепить снеговика без снега, который уже растаял на ладонях.

Я ответила только: «Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

И заблокировала номер.

Гидеон увидел экран.

— Ты уверена?

— Да.

— Он мог знать что-то ещё.

— Всё важное уже доказано. Остальное принадлежит ему.

В тот вечер я достала из ящика бумажную корону. Эмма хотела выбросить её, но я сохранила. Мы разгладили загнутый уголок, аккуратно подклеили отставший край и переписали стёртую цифру.

Теперь на ней было написано: «Эмме восемь».

Я поставила корону на подоконник рядом с восемью свечами. За стеклом падал первый настоящий снег, тихий и чистый. В доме пахло ванилью, тёплым молоком и кремом, который я снова испортила.

Эмма взяла меня за руку.

— Мам, теперь мы дома?

Я посмотрела на её лицо, на корону, на свет в окне и впервые не стала оглядываться.

— Теперь — дома.

Снег падал на город, а восемь свечей горели до самого утра.