ЧАСТЬ 4 — Я увидел, как моя экономка перелезла через стену до рассвета — но когда она назвала имя из моего детства, я побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я вырвал телефон из рук управляющего, но тот уже отключился.

В школьном гараже пахло мокрым кирпичом и машинным маслом. Лоррейн сидела на перевёрнутом ящике, прижимая письмо к груди. Уилла стояла рядом, не сводя взгляда с Томаса.

— Что значит «всего наследства»? — спросила она.

Я набрал управляющего снова.

— Говорите.

— В архиве лежит договор залога, — ответил он. — Виктор подписал его за день до вашей матери. Под залогом были не только её участки. Вся компания, личные счета и главный особняк.

— Кому?

— Не банку. Фонду, зарегистрированному на имя Лоррейн Уитмор.

В гараже стало так тихо, что я услышал, как с крыши упала капля.

Я посмотрел на мать.

— Ты знала?

Она покачала головой.

— Нет. Виктор сказал, что забрал всё.

Томас отступил к двери.

— Это невозможно.

— Вы только что сказали, что не знали о ящике, — заметила Уилла. — А теперь знаете, что в нём нет?

Он дёрнулся.

Вот чего он боялся. Не дома. Не старухи с рассыпающейся памятью. Фонда.

Я позвонил управляющему по громкой связи.

— Объясните всё с начала.

— Ваш дед создал фонд для Лоррейн. Виктор должен был передать ей контроль после вашего совершеннолетия. Вместо этого он оформил поддельный отказ, а затем заложил активы, чтобы финансировать расширение компании.

— И срок залога?

— Сегодня, в полдень, истекает отсрочка. Если документы фонда подтверждаются, право управления возвращается вашей матери. А договоры Виктора признаются нарушенными.

Томас резко усмехнулся.

— Ваша мать не способна управлять миллиардами.

Лоррейн подняла голову.

— А вы способны управлять хотя бы совестью?

Он шагнул к ящику.

— Отдайте бумаги.

Я встал между ним и матерью.

— Отойдите.

— Вы не понимаете, что делаете. Если фонд вступит в силу, рухнут три тысячи рабочих мест.

— Нет. Рухнет схема, которую ваш Виктор строил на краже.

— Вы потеряете больше половины состояния.

Я посмотрел на письмо, где мать тридцать один год назад написала, что не ушла.

— Значит, потеряю.

Томас схватил меня за плечо. Уилла ударила его латунным ключом по руке. Он отшатнулся, выругавшись.

Снаружи раздался крик. Через открытую дверь мы увидели, как у моего особняка рабочие остановили технику. Управляющий стоял перед бульдозером, держа поднятый лист фонда.

Томас побежал к машине.

— Он уезжает, — сказала Уилла.

— Пусть.

— Он может уничтожить остальные бумаги.

Я уже понял, куда он направится.

В семейный архив.

Мы приехали туда в одиннадцать сорок. Архив находился под старым гаражом моего особняка, за стеной, которую я никогда не замечал. Томас успел открыть металлический шкаф. В его руке горела папка.

— Ещё шаг, и всё исчезнет, — сказал он.

Внутри папки были копии договоров, счета и письма. Он поднёс спичку к краю.

— Вы думаете, мать простит вам двадцать лет молчания?

Я остановился.

— Это не я молчал.

— Вы пользовались тем, что построил ваш отец.

— Да.

Томас моргнул.

Я сам не ожидал, что скажу это вслух.

— Я пользовался. Не спрашивал. Не искал. Верил удобной версии, потому что так было легче. Но ваша ложь не станет моей причиной продолжать её.

Он бросил папку на пол и попытался зажечь лист. Уилла опередила его — накрыла огонь металлической крышкой от архивного короба. Запах горелой бумаги резанул воздух.

— Уходите, — сказала она. — Пока можете уйти своими ногами.

Томас посмотрел на меня.

— Вы всё равно не вернёте ей тридцать один год.

— Нет, — ответил я. — Но вы не отнимете у неё следующий день.

Он ушёл, потому что за стеной уже стояли не охранники, а бывшие сотрудники архивного отдела. Я вызвал их сам. Не полицию, не судей и не прессу. Мне нужны были свидетели, которые умели читать документы и не позволили бы спрятать их снова.

В полдень фонд вступил в силу.

Мать стала законной владелицей земли, но не компании. Она сразу отказалась от управления, назначив независимый совет и оставив за собой право вернуть дом на Сикамор-лейн.

— Я не хочу жить среди башен, — сказала она. — Я хочу, чтобы там остался сад.

Я продал два самых дорогих отеля, чтобы погасить долги, возникшие из-за схемы Виктора. Деньги пошли сотрудникам, чьи зарплаты могли исчезнуть вместе с компанией. Это была цена, которую я не мог переложить на людей, не знавших о краже.

Томас не вернулся. Его нашли в конторе нотариуса с папкой под мышкой. Но до того, как его увезли на допрос, он передал нам ещё один документ — список тех, кто помогал Виктору. В списке было девять фамилий. Моё имя стояло первым среди тех, кто подписывал бумаги, не читая.

Я не стал вычёркивать его.

Лоррейн приехала в мой кабинет через три дня. Уилла помогла ей подняться по лестнице, хотя мать сердито отмахивалась от её руки.

— Я могу сама.

— Вы говорили это утром, когда чуть не упали в клумбу.

— Клумба сама наклонилась.

Я улыбнулся. Лоррейн заметила улыбку и долго смотрела на меня.

— Ты сердишься?

— На тебя — нет.

— А на себя?

Я не стал лгать.

— Да.

Она села напротив. На столе лежал её старый документ, тот самый, которым Виктор украл у неё дом. Я не убрал его в сейф. Оставил рядом с новым договором фонда.

— Ты можешь меня ненавидеть, — сказала она.

— Я пробовал тридцать один год.

— И как?

— Не получилось.

Лоррейн коснулась двумя пальцами горла. Так она делала, когда смеялась, но сейчас не засмеялась.

— Я думала, ты не захочешь меня видеть.

— Я думал, ты не хотела меня видеть.

Между нами лежало письмо. Согнутый край, выцветшие чернила, маленькое пятно от дождя.

Уилла стояла у книжного шкафа и перебирала папки.

— Кстати, — сказала она, — в том ящике были не только бумаги.

Она достала жестяного солдатика с отломанной саблей.

Я взял его. Когда-то я спрятал его за третьим кирпичом, потому что отец сказал, что мальчики не плачут и не цепляются за игрушки.

Лоррейн провела пальцем по царапине на металле.

— Ты плакал, когда потерял его.

— Ты помнишь?

— Я помню всё важное.

Уилла замерла у шкафа.

— Тогда почему вы не помните, где оставили остальные?

Лоррейн посмотрела на неё и улыбнулась.

— Потому что важный солдатик был один.

В тот вечер мы поехали на Сикамор-лейн. Не ради прошлого и не ради документов. Лоррейн хотела проверить, выдержит ли старая яблоня во дворе ещё одну весну. Уилла несла лекарства. Я держал жестяного солдатика в кармане.

У калитки мать остановилась.

— Дэнни, — сказала она, — кофе ты всё-таки будешь приносить сам.

— Я умею только варить.

— Для начала достаточно.

Из дома тянуло лавандовым кремом и подгоревшей овсянкой. Уилла ворчала, что мы опоздаем к таблеткам. Лоррейн спорила, что три минуты — это не опоздание.

Я положил солдатика на подоконник, рядом с третьей кружкой.

Лоррейн посмотрела на него и тихо сказала:

— Я знала, что ты всё-таки найдёшь дорогу, Дэнни.