ЧАСТЬ 4 — Сестра оставила мне двоих детей на двенадцать дней, но после моей тихой фразы мать вдруг побледнела

ЧАСТЬ 4

На вокзал мы приехали за двадцать минут до отправления.

Марина Сергеевна бежала впереди, придерживая папку под локтем. Я шла следом и слышала, как в груди стучит сердце. На платформе пахло железом, пылью и горячими пирожками из киоска.

Элю мы нашли у третьего вагона.

Она стояла с чемоданом, а рядом с ней были Дуся и Сева. У Дуси в руках висел маленький рюкзак с пришитым жёлтым фетровым котом. Сева держал телефон и смотрел в пол.

— Мам, а куда мы едем? — спросила Дуся.

— В отпуск, — быстро ответила Эля.

— А тётя Инга с нами?

Эля увидела меня и вздрогнула.

— Не подходи к детям.

— Я и не собиралась их забирать. Я приехала спросить, почему ты подала заявление, будто они у меня.

— Я была в панике.

— Ты была в банке. Ты была у нотариуса. Ты купила билеты. Это не паника, Эля.

Сева поднял голову.

— Мам, ты говорила, что мы поживём у тёти Инги.

— Севка, замолчи.

— Ты сказала, что мы будем у неё, пока ты устроишься на новом месте.

Мать, которая приехала с нами, закрыла глаза ладонью.

— На каком ещё новом месте?

Эля молчала.

Марина Сергеевна достала телефон.

— У нас есть переписка с риелтором. Эльвира Дмитриевна собиралась снять жильё в другом городе и оставить детей на Ингу. Кредитные деньги предназначались не для ремонта.

— Я хотела начать сначала, — прошептала Эля.

— За мой счёт? — спросила я.

— Ты не понимаешь! Я устала! Работа, дети, долги, мама, бесконечные требования… Я хотела хотя бы один раз пожить для себя.

— Я понимаю усталость. Но я не понимаю, почему ты решила, что моя жизнь принадлежит тебе.

Подошёл сотрудник транспортной полиции. За ним шёл представитель органов опеки, которого вызвала Марина Сергеевна. Эля сразу заговорила громче.

— Моя сестра преследует меня. Она забрала мои документы и пытается отнять детей.

— Какие документы? — спокойно спросил сотрудник.

Эля открыла рот и замолчала.

— У вас есть подтверждение этих слов?

Она посмотрела на меня.

— Она всегда всё записывает.

— Нет, — сказала я. — Я почти ничего не записывала. Но теперь начну.

Сотрудник попросил всех пройти в комнату для беседы. Сева сел на стул, Дуся прижалась к моей руке, а Эля впервые не оттащила её.

Через час детям разрешили поехать к матери. Не ко мне. Это было важно.

Я не хотела становиться наказанием за Элину ложь. И не хотела, чтобы дети стали её заложниками.

В тот же день банк приостановил взыскание. Нотариус направил заявление о подделке подписи. Адвокат, которого Эля наняла вечером, отказался представлять её, когда увидел запись с камеры.

— Я не могу защищать версию, противоречащую документам, — сказал он ей по телефону.

Эля позвонила мне через десять минут.

— Инга, скажи им, что это ошибка.

— Это не ошибка.

— Ты хочешь, чтобы меня посадили?

— Я хочу, чтобы ты перестала просить меня спасать тебя от твоих решений.

— Я твоя сестра.

— Именно поэтому я слишком долго молчала.

Вечером следователь показал Эле распечатку банковского разговора. Её собственный голос звучал из динамика маленького диктофона.

— Инга совестливая. Ей скажут про детей — и она подпишет всё, что угодно.

Эля слушала, не двигаясь.

Когда запись закончилась, она спросила:

— Это правда я?

— Вы сами слышите, — ответил следователь.

— Я не помню.

— Зато запись помнит.

Эля впервые услышала себя со стороны. И, кажется, поняла, что страшнее всего была не подделанная подпись, а её спокойная уверенность: я никуда не денусь.

Через три недели банк официально снял с меня обязательства. По делу о подделке документов и мошенничестве началась проверка. Эля вернула деньги частями, продала машину и переехала к матери. Я не следила за каждым шагом.

Мать несколько раз звонила, но теперь начинала разговор иначе.

— Инга, можно я просто спрошу, как ты?

Первые два раза я не знала, что ответить.

На третий сказала:

— Можно.

Я устроилась в контору Богдана Ильича. В моём кабинете стоял деревянный стол с царапиной у правого края, а за окном росла рябина. По утрам я включала чайник и слышала, как на складе перекатывают металлические трубы.

Работа была настоящей. Её нельзя было прервать детским плачем из соседней комнаты или внезапным сообщением: «Ты же свободная».

Дусю я навещала по воскресеньям. Сева однажды пришёл ко мне с тетрадью и сказал:

— Тётя Инга, ты больше не уедешь внезапно?

— Я уехала не от вас.

— А от кого?

Я подумала и ответила честно:

— От жизни, в которой меня никто не спрашивал.

Он кивнул, будто понял больше, чем я ожидала.

Дуся подарила мне рисунок. На нём был дом, рядом море, а над крышей — четыре жёлтых кружка.

— Это мы все, — объяснила она. — Только теперь у каждого своя комната.

Я прикрепила рисунок к стене над столом.

Прошло четыре месяца.

В декабре выпал первый снег. Калининградский ветер гонял белую крупу по тротуару, а я возвращалась с работы с бумажным пакетом мандаринов.

У подъезда меня ждала посылка.

Внутри лежал мой старый чёрный наушник с продавленной дужкой. Тот самый, который Дуся сорвала во время рабочего разговора. Я думала, что выбросила его ещё весной, но Эля нашла его среди своих вещей.

К нему была прикреплена записка.

«Я всё поняла. Можно я приеду? Нам надо поговорить».

Я долго держала записку у окна. Внизу дети лепили снеговика, и кто-то смеялся так громко, что звук долетал до четвёртого этажа.

Телефон завибрировал.

— Инга? — голос Эли был усталым. — Я у вокзала. Я могу приехать прямо сейчас.

— Нет.

— Ты даже не спросишь, что я хотела сказать?

— Я знаю.

— Ты правда больше не будешь мне помогать?

— Буду помогать детям, если им понадобится. Но твою жизнь я больше не буду проживать вместо тебя.

Она долго молчала.

— Мама говорит, что ты стала чужой.

— Возможно, впервые я стала своей.

Я отключила телефон.

Потом поставила старый наушник на полку рядом с рисунком Дуси. Дужка была всё такой же продавленной, провод — перекрученным, но теперь он больше не напоминал мне о сорванном созвоне.

Он напоминал о дне, когда я впервые услышала собственный голос и поняла: я имею право закончить разговор.

За окном снег ложился на подоконник.

Я закрыла дверь и не стала возвращаться.