ЧАСТЬ 4

…Я вышел из кабинета вместе с Павлом Сергеевичем, Тамарой и Андреем. Марина осталась у стола, прижимая к груди папку с поддельной подписью.

На улице стоял резкий холод. Возле подъезда действительно ждал мужчина в тёмном пальто. Рядом с ним припарковалась машина банка, а на капоте лежал пластиковый планшет с бумагами.

— Николай Иванович? — спросил мужчина.

— Да.

— Меня зовут Виктор Алексеевич. Я уполномочен получить оригиналы документов по залогу.

Андрей опустил голову.

Я почувствовал, как к щеке приливает боль. Но внутри было удивительно ясно.

— Вы получите не оригиналы залога, — сказал я. — Вы получите заявление о подделке и копии всех документов, которые подтверждают, что я в это не вступал.

Виктор Алексеевич посмотрел на Павла Сергеевича.

— У вас есть основания?

— Есть реестровая выписка, медицинская карта и нотариальная запись о том, что доверенность никогда не выдавалась, — ответил Павел. — Кроме того, подлинник договора, который Людмила Павловна передала на хранение, прямо запрещает подобные действия.

Банковский представитель нахмурился.

— Но заявителем был сын владельца.

— Сын владельца не является владельцем, — спокойно сказал Павел.

Андрей резко поднял голову.

— Папа, можно поговорить без них?

Я посмотрел на его разбитые костяшки. Он ударил меня правой рукой. На костяшках уже выступили тёмные пятна.

— Говори.

— Я верну деньги.

— Чем?

Он открыл рот и снова закрыл его. Марина вышла из подъезда, держа в руках ту самую папку.

— Он не вернёт, — сказала она. — У него ничего нет.

— Марина! — рявкнул Андрей.

— А что мне делать? Ждать, пока нас выгонят? Ты сам сказал, что квартира всё покроет.

Она бросила папку на капот машины. Бумаги разлетелись по ветровому стеклу. На одной странице была моя подпись, выведенная старательно, но без нажима. Я узнал даже дату: день, когда меня увезли в больницу после приступа.

Виктор Алексеевич долго смотрел на лист.

— Это серьёзное нарушение, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я.

— Банк приостановит процедуру, но дальше дело будет разбираться отдельно.

Павел Сергеевич взглянул на меня.

— Вы хотите подать заявление?

Я увидел перед собой кухню. Чашку с окурком. Осколки очков. Марину, смеющуюся над моей кровью. И Андрея, который когда-то спал у меня на груди, когда боялся грозы.

Я не хотел мести. Но жалость больше не могла подменять справедливость.

— Да, — сказал я. — Но не сегодня.

Андрей дёрнулся.

— Папа…

— Сегодня ты соберёшь вещи и уйдёшь из моей квартиры.

Марина рассмеялась, но смех вышел нервным.

— Куда мы пойдём?

— Это уже не мой вопрос.

Андрей шагнул ко мне.

— Ты выгонишь родного сына после одного случая?

— Не после одного случая. После пятнадцати лет, в течение которых ты каждый раз выбирал удобство вместо меня.

Он побледнел.

— Я был в долгах.

— Ты был рядом со мной. Ты мог попросить.

— Я просил!

— Нет. Ты требовал. А когда я не соглашался, ты напоминал, что я старый и никому не нужен.

Марина отвернулась. Она больше не смотрела на меня с превосходством.

Мы поднялись в квартиру. На кухне всё ещё пахло сигаретами. На полу под шкафом блестел последний осколок моих очков.

Андрей прошёл в спальню и начал складывать одежду в спортивную сумку. Марина молча собирала косметику. В прихожей она остановилась перед фотографией Людмилы.

— Она всегда нас ненавидела, — сказала Марина.

— Нет, — ответил я. — Она слишком хорошо вас понимала.

— Вы думаете, что выиграли?

— Я вернул себе право не бояться собственного дома.

Андрей вышел с сумкой.

— Папа, если ты сейчас это сделаешь, у меня больше никого не останется.

Я достал из кармана маленькую латунную пластинку. Та самая, которую Людмила спрятала среди моих лекарств. Края её потемнели от времени, но цифры всё ещё были отчётливы.

— У тебя останется возможность отвечать за свои поступки.

— Это не семья.

— Семья не заставляет человека прятать синяки от соседей.

Он сжал ремень сумки.

Потом неожиданно поставил её на пол.

— Я подпишу признание, — сказал Андрей. — И верну банку всё, что смогу.

Я не ответил сразу.

— Ты делаешь это потому, что тебе стыдно, или потому, что тебя поймали?

— Не знаю.

Это был первый честный ответ, который я услышал от него за много лет.

— Тогда начни с правды. Подпиши документы при Павле Сергеевиче. Потом уйдёшь.

Он кивнул.

Марина резко схватила пальто.

— Я не буду отвечать за его ошибки.

— Ты уже ответила, — сказал я. — Тем, что стояла рядом и смеялась.

Она замерла, но спорить не стала.

Через час Андрей подписал заявление о том, что не имел права распоряжаться квартирой, и передал нотариусу все бумаги. Банк снял требование о залоге, потому что в реестре владельцем числился только я. Поддельную доверенность отправили на проверку, но для меня самым важным было не то, какое наказание ждало сына.

Самым важным было, что его подпись больше не висела надо мной, как угроза.

Деньги из ячейки Людмила оставила не мне одному. Она написала, чтобы часть пошла на лечение дыхательных больных в районной клинике, где когда-то спасли меня. Остальное Павел Сергеевич помог перевести на отдельный счёт, которым я распоряжался сам.

Я купил новые очки с толстой янтарной оправой. Они сидели непривычно, зато не сползали, когда я волновался.

Через неделю Андрей пришёл к клинике. Он не просил впустить его в квартиру и не говорил о прощении.

— Я принёс первый перевод, — сказал он. — Небольшой. Но настоящий.

Я посмотрел на квитанцию.

— Ты устроился на работу?

— Да. На склад. Ночью.

— Тяжело?

— Да.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Он кивнул и уже собирался уйти, когда я остановил его.

— Андрей.

Он повернулся.

— Марина знает, что ты подписал?

— Знает. Она уехала к сестре.

— А ты?

— Я снимаю комнату. Сам плачу.

Он достал из кармана сложенный листок.

— Мама написала тебе ещё что-нибудь?

Я развернул письмо Людмилы, которое всё это время лежало у меня в пальцах.

— Только то, что я слишком долго путал любовь со страхом потерять тебя.

Андрей опустил глаза.

— Она была права?

Я посмотрел на его руки. На правой костяшке ещё оставалась жёлтая тень от того удара.

— Она предупреждала меня. Но решать пришлось самому.

Он кивнул.

— Я не прошу вернуться.

— И не должен.

— Но можно я иногда буду приходить к тебе? Не жить. Просто приносить деньги и разговаривать.

Я долго молчал.

— Приходи, если сможешь говорить без требований.

В тот же вечер я вернулся на кухню и поставил перед собой тарелку борща. На столе лежали новые очки, а рядом — жестяная коробка с лекарствами. Латунную пластинку я не убрал обратно.

Я прикрепил её к ключам от нотариальной ячейки, где теперь хранились документы на квартиру и письмо Людмилы.

Телефон зазвонил, когда я подносил ложку ко рту.

— Папа, — сказал Андрей, — я нашёл ещё одну подпись. Не твою.

Я медленно положил ложку.

— Чью?

На другом конце послышался его тяжёлый вдох.

— Марины. Она сама подделала первую доверенность. А потом отнесла её в банк.

Я посмотрел на фотографию Людмилы. На её тёмно-вишнёвый берет, на спокойную улыбку, на маленькую складку возле глаза.

— Пришли мне копию, — сказал я.

— Ты снова пойдёшь к нотариусу?

— Нет, Андрей. На этот раз пойдём вместе.

За окном ветер гонял по двору мокрые листья, а на кухонном столе латунная пластинка тихо звякнула о ключи.