ЧАСТЬ 4 — На свадьбе сестра плеснула мне в лицо странную жидкость, а когда я закричала, улыбка матери исчезла

ЧАСТЬ 4

Но Фэллон ещё не знала, что среди зрителей уже был человек, которому она задолжала куда больше, чем пятьдесят две тысячи.

Грир увеличила звук.

На экране Фэллон сидела в своей спальне среди свадебных цветов. Макияж был размазан, но свет выставлен идеально. Даже плача, она следила за отражением лица в маленьком мониторе.

— Слоун всегда хотела забрать то, что принадлежит нашей семье, — говорила она зрителям. — Она украла деньги отца и теперь пытается обвинить нас.

Сибил рванулась к телефону.

— Немедленно выключи это.

— Почему? — спросила Фэллон. — Ты сама сказала, что надо идти до конца.

Я смотрела на цифры зрителей, которые быстро росли.

— Не выключай, — сказала я.

Грир повернулась ко мне.

— Ты уверена?

— Да. Пусть говорит.

Сибил уставилась на меня, будто я впервые сделала что-то, чего она не могла просчитать.

Фэллон продолжала:

— У меня есть документы. Моя сестра годами изображала успешную женщину, но всё это время пользовалась деньгами семьи.

— Как трогательно, — сказала Грир. — Она читает твой сценарий.

— Она читает свой, — ответила я.

Я попросила Саттон открыть папку с документами. В ней были не только расписание и счёт. На последних страницах лежали банковские выписки и электронные письма.

Пятьдесят две тысячи ушли со свадебного счёта на рекламные площадки Фэллон.

Ещё сто восемьдесят четыре тысячи были переведены с доверительного счёта моего отца на счета фирмы, которой владел Майлз.

Фирма не существовала по адресу, указанному в документах.

— Майлз тоже участвовал? — спросила я.

Саттон кивнула.

— Он создавал счета. Но не знал, что Сибил собирается продать дом.

Майлз стоял у стены, словно боялся прикоснуться к собственной одежде.

— Я думал, это временная схема, — сказал он. — Фэллон обещала вернуть деньги после рекламного контракта.

— А химикат? — спросила я.

Он опустил глаза.

— Она сказала, что это будет окрашенная вода.

Фэллон услышала его через громкую связь и засмеялась. Смех получился резким, почти безумным.

— Теперь все решили свалить на меня?

— Ты сама только что сказала, что мать велела идти до конца, — напомнила я.

— Потому что она обещала спасти нас!

— От чего?

Фэллон молчала всего секунду.

Этой секунды хватило.

На экране появился новый комментарий от имени «Рейнольдс и партнёры». Грир узнала его первой.

— Это компания, чей проект тебе передали, — сказала она.

Комментарий был коротким: «Мы просим Фэллон прекратить трансляцию. Все материалы сохранены. И отдельно сообщаем: покупатель дома отказался от сделки».

Я почувствовала, как в груди отпускает тугой узел.

Но это был не главный удар.

Следом появился комментарий от имени владельца фирмы Майлза: «Счета подготовлены по распоряжению Сибил. Подписи и переписка переданы в банк».

Майлз резко поднял голову.

— Он всё выложил?

Саттон кивнула.

— Видимо, понял, что его сделали крайним.

Сибил опустилась на стул. Её янтарный браслет звякнул о подлокотник.

— Я хотела вернуть деньги, — сказала она. — Фэллон была должна людям. Они угрожали ей. Я думала, если продам дом, всё закончится.

— Поэтому решила испортить мне лицо?

— Я не знала, что будет так.

— Ты видела, как я кричала.

— Я испугалась.

— Не за меня. За камеры.

Она сжала губы.

В дверь постучал офицер Дэвис. Он пришёл не один, но остался в коридоре, не превращая больницу в спектакль.

— Слоун, нам нужно забрать документы и опросить всех участников, — сказал он.

Я передала ему папку.

Фэллон на экране вскочила.

— Слоун, не отдавай им ничего! Ты же понимаешь, что меня посадят?

— Я понимаю, что ты бросила в меня химикат.

— Я твоя сестра!

— Именно поэтому я так долго тебе верила.

Она смотрела на меня через экран. Ни света, ни свадебного платья, ни тысяч зрителей уже не хватало, чтобы спрятать страх.

Майлз снял обручальное кольцо и положил его на стол.

— Я отменяю брак, — сказал он.

Фэллон резко повернулась к нему.

— Ты не можешь.

— После этого — могу.

Он ушёл, не забрав ни букета, ни подарков.

Сибил осталась сидеть.

— Что ты хочешь? — спросила она.

Я посмотрела на её руки. Те самые руки, которые когда-то застёгивали мне пальто, а теперь держали поддельную доверенность.

— Возвращай деньги доверительному фонду. Полностью.

— У меня их нет.

— Тогда продашь свои украшения, машину и квартиру, которую купила на эти переводы.

Сибил вздрогнула.

— Ты заберёшь всё?

— Нет. Я заберу только то, что принадлежит отцу и мне. Остальное оставлю тебе. Мне не нужен твой страх. Мне нужна точная сумма.

Это решение удивило даже меня. Я ожидала услышать в себе ярость, требующую уничтожить их до последней фотографии. Но за болью было другое: усталость от того, что каждый разговор в семье превращался в сделку.

Фэллон всё ещё была в эфире.

— Скажи им, что ты прощаешь меня, — потребовала она.

— Я не буду говорить за тебя.

— Ты хочешь, чтобы я всё потеряла?

— Ты хотела, чтобы я потеряла лицо, работу и дом. Разница в том, что я не прятала это под словом «шутка».

Грир отключила трансляцию только после того, как Фэллон сама выронила телефон. На записи осталась вся последняя часть разговора, включая признания о химикате, деньгах и поддельной подписи.

Это стало доказательством не потому, что я устроила ловушку, а потому, что Фэллон так отчаянно хотела сохранить свою историю, что сама рассказала настоящую.

В следующие дни работодатель отменил моё отстранение и вернул мне дело о слиянии. Руководитель позвонил лично.

— Мы ошиблись, — сказал он.

— Да.

— Бонус тоже будет выплачен.

— Переведите его на счёт лечения ожогов. А остаток — в фонд помощи жертвам нападений, которые стали публичным зрелищем.

Он долго молчал.

— Вы уверены?

— Я уверена в цифрах.

Саттон получила новую работу в студии, которая снимала документальные расследования, а не семейные скандалы. Она передала следствию все исходные документы и сохранила копию для себя.

Майлз вернул деньги, которые успел перевести через свою фирму, и письменно подтвердил, что не участвовал в выборе химиката. Этого не сделало его невиновным во всём, но позволило отделить трусость от намерения. Фэллон подала на него враждебное заявление, однако он не ответил новой грязью и не стал использовать её переписку для мести.

Сибил продала украшения, машину и квартиру. Дом у озера остался в моей собственности. Я не стала там жить. В нём слишком много детских воскресений и слишком много разговоров, которые всегда заканчивались словами «потом разберёмся».

Я продала его через независимого представителя, а деньги вернула в доверительный фонд отца. Из документов выяснилось, что он оставил мне не только дом. Он создал отдельный счёт для лечения, потому что знал: мать однажды может решить, что семейная любовь важнее моего согласия.

Я прочитала эту строчку в больничной палате и долго держала лист обеими руками.

Отец предусмотрел риск.

Я — нет.

Через полгода ожог зажил, но тонкий рубец остался от виска к скуле. Он не исчез даже под самым плотным гримом. Иногда люди узнавали меня по фотографиям из той ночи и спрашивали, почему я не убрала лицо из сети.

Я не убрала.

Я оставила только один кадр: не монтаж Фэллон, а фотографию, сделанную Саттон через несколько секунд после нападения. На ней я сижу у служебного входа, Грир держит мне плечо, а на полу лежит испачканная льняная салфетка.

Под снимком была подпись: «Не называйте нападение шуткой только потому, что рядом стоит камера».

Фэллон больше не снимала семейные видео. Её рекламные договоры расторгли, а свадебный зал потребовал возместить ущерб за испорченное покрытие пола и работу персонала. Сибил каждую неделю приходила к двери моего офиса и оставляла чеки, пока не вернула последнюю сумму.

Однажды она попросила встретиться.

Мы сидели в маленькой переговорной рядом с архивом. Между нами лежал список переводов, каждая строка которого была отмечена её подписью.

— Я не прошу прощения, — сказала она.

Я подняла взгляд.

— Хорошо.

— Потому что слова ничего не вернут.

— Это тоже хорошо.

Она положила на стол последний чек.

— Я думала, что спасаю Фэллон.

— Ты спасала образ Фэллон.

Сибил провела пальцем по краю бумаги.

— А тебя я считала сильной. Поэтому решила, что ты выдержишь.

— Сильный человек тоже может быть избитым.

Она кивнула и не стала спорить.

Это был единственный разговор между нами, в котором мать не пыталась изменить формулировку.

Я не обняла её.

Но и не выгнала.

После встречи я вернулась к работе. В таблице по делу Рейнольдс появилась новая строка: «Риск репутационных манипуляций — подтверждён». Я добавила примечание и сохранила файл.

Грир заглянула ко мне.

— Ты снова считаешь риск?

— Теперь ещё и цену человеческой глупости.

Она улыбнулась, но не стала шутить про свадьбу.

На краю стола лежал тот самый хрустальный осколок, который Саттон принесла из пакета с вещественными доказательствами. Я попросила вставить его в рамку рядом с копией расписания вечера.

Не как память о Фэллон.

Как напоминание о том, что даже идеально выставленный кадр может треснуть по линии, которую никто не заметил.

На табличке под рамкой было всего четыре слова:

«Запись началась до нападения».

И в этот раз никто не смог вырезать продолжение.