ЧАСТЬ 4 — Мне сказали, что мои дети умрут через десять дней, но нищая незнакомка у ворот заставила моего телохранителя побледнеть

ЧАСТЬ 4

Дверь распахнулась, и в лабораторию вошёл не наёмник.

Прескотт Хейл опустил оружие.

За ним стояли четверо охранников клиники. На их рукавах были нашивки службы безопасности «Мерсер Биомедикал», а в руках — не автоматы, а пустые пластиковые контейнеры.

Я посмотрел на начальника охраны.

— Ты привёл их сюда?

— Нет, — ответил он. — Я привёл тех, кто отказался выполнять приказ Йейтса.

Доктор отступил к холодильнику.

— Прескотт, ты знаешь, кому принадлежит твоя зарплата.

— Знаю. Поэтому сегодня я впервые проверил, кто именно подписывает распоряжения.

Он бросил на стол распечатку. В верхней строке стояло имя временного управляющего фонда, которому должны были перейти мои акции после смерти детей. Ниже — электронная подпись Йейтса.

Но рядом с ней была ещё одна.

Моя.

Я почувствовал, как в груди поднимается ледяная тяжесть.

— Я этого не подписывал.

— Подписывали, — сказал Йейтс. — После похорон Женевьев. Вы были под лекарствами, сломлены и готовы отдать что угодно, лишь бы дети получили лечение.

— Ты подсунул мне документы.

— Я дал вам надежду.

Елена резко повернулась к нему.

— Нет. Вы дали ему страх. А потом выставили за него счёт.

Йейтс бросился к капсуле. Прескотт перехватил его, но доктор успел схватить одну пробирку и сжал пальцы.

Стекло хрустнуло.

Красная капля упала на металлический стол.

Я ударил его по руке. Пробирка отлетела, покатилась по полу и остановилась у ботинка Елены.

— Если разобьёшь вторую, дети умрут, — прошипел Йейтс.

— Поэтому ты и пришёл сам, — ответила она. — Тебе нужно было, чтобы я поверила в угрозу.

Йейтс посмотрел на неё с ненавистью.

— Твоя сестра была глупой. Она решила, что сможет победить деньги.

Я застыл.

— Ты был с ней в машине?

В лаборатории стало так тихо, что я услышал, как где-то капает вода.

Йейтс сжал разбитую ладонь.

— Она сама выехала на шоссе.

— Я спросил, был ли ты с ней.

Он усмехнулся.

— Она хотела отдать документы. Я хотел их забрать. Дальше всё произошло быстро.

Это не было признанием, которого я ждал. Не потому, что он раскаялся. Просто ему понадобилось унизить мёртвую женщину, чтобы почувствовать себя сильнее.

Прескотт вынул из кармана маленькую записывающую коробочку.

— Этого достаточно, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Ты записывал?

— Нет. Я включил её только после того, как он заговорил. До этого у нас были подписи, счета и журналы.

Йейтс понял, что проиграл не из-за одной записи. Его погубило всё, что он считал слишком мелким: дата на накладной, имя курьера, платёж за уничтоженный образец, собственная торопливость.

Но дети ещё умирали.

— Елена, что нужно для пересадки?

Она подняла пробирку, завернутую в ткань.

— Новая процедура подготовки. Прямо сейчас. Образца мало, но его хватит, если ваши врачи будут действовать по старому протоколу.

— По протоколу, который Йейтс скрыл?

— Да.

— Ты можешь быть донором?

Она взглянула на свои мокрые рукава, на потрескавшиеся руки.

— Я приехала именно за этим.

— Ты понимаешь риск?

— Я потеряла сестру. Не позволю ей потерять ещё и детей.

Через семь минут мы уже поднимались к палатам. Больничный свет резал глаза, а за стеклом Джона и Блайт лежали неподвижно. На мониторах мигали зелёные линии.

Доктор Йейтс попытался остановить нас у поста.

— Вы не имеете права менять лечение без согласования.

Я достал телефон и набрал номер председателя совета директоров.

— Отмените все полномочия Йейтса. Немедленно.

— Лоусон, вы уверены? — спросил голос в трубке.

Я посмотрел на папку Женевьев, которую держал под мышкой.

— Уверен. И ещё: все документы о фонде отправьте независимой комиссии. Патент больше не будет принадлежать моей компании. Я передаю его детскому отделению, если они возьмутся продолжить лечение без скрытых условий.

Йейтс рассмеялся.

— Вы отдаёте миллиарды из-за двух детей.

— Нет, — ответил я. — Я возвращаю им то, что ты украл: право быть детьми, а не строками в отчёте.

Он хотел что-то сказать, но врачи уже везли каталку к палатам. Прескотт заблокировал ему путь.

Елена остановилась возле меня.

— Мне нужно сказать вам ещё кое-что.

Я увидел, как она достала из кармана последний конверт. Он был не серым и не запечатанным воском, а обёрнутым в тонкую клетчатую ткань, такую Женевьев использовала для упаковки детских подарков.

— Она просила открыть его только после того, как дети получат донорские клетки.

— Что там?

— Не знаю.

— Почему ты не открыла раньше?

— Потому что она сказала: «Лоусон должен сначала выбрать их, а не мёртвую меня».

Эти слова ударили сильнее всего, что произошло в подвале.

Я вошёл к детям. Блайт лежала с закрытыми глазами, Джона едва шевелил губами.

— Папа? — прошептал он.

— Я здесь.

— Мама пришла?

Я посмотрел на Женевьевину цепочку на шее Елены.

— Она прислала нам помощь.

Блайт протянула руку сквозь отверстие в перчаточном боксе. Я коснулся её пальцев.

— А если больно?

— Будет больно, — честно сказал я. — Но ты не будешь одна. И Джона тоже.

— Ты останешься?

— До конца.

За стеклом врачи начали переливание. Елена лежала в соседней палате, подключённая к аппарату, и смотрела на нас сквозь мутную перегородку. Она не была богатой, не имела охраны и даже не могла оплатить гостиницу.

Но именно она принесла детям шанс.

К утру Йейтс потерял должность, доступ к клинике и все права на исследование. Его люди рассказали, кто отправил их в особняк. Фонд заморозили, а подписи из моих документов признали поддельными. Я не стал превращать это в публичную расправу: материалы передали тем, кто должен был разбираться с убийством Женевьев и хищением образцов. Мне было важно другое — чтобы ни один врач больше не смог спрятать диагноз за словом «эксперимент».

Через двое суток показатели близнецов перестали падать.

Не улучшились.

Просто перестали падать.

Для любого другого это была бы малая новость. Для меня — целая вселенная.

Елена очнулась вечером. Я принёс ей конверт, но не открыл его.

— Ты должна быть рядом, — сказал я.

— Я не часть вашей семьи.

— Ты сестра Женевьев. А для Джоны и Блайт ты человек, который пришёл, когда все остальные уже начали считать дни.

Она долго смотрела на клетчатую ткань.

— Если в письме она просит тебя ненавидеть меня?

— Тогда я впервые не выполню её просьбу.

Елена улыбнулась, но глаза у неё остались влажными.

Мы открыли конверт вместе, возле палат близнецов. Внутри лежала короткая записка и детская фотография: Джона и Блайт ещё младенцы, между ними Женевьев, а на её шее — тот самый маленький камень цвета морской глубины.

«Если вы читаете это, значит, Лоусон наконец перестал верить тем, кто говорит громче всех. Елена, не уходи. Эти дети должны знать, что их спасла не компания, не деньги и не страх. Их спасла семья».

Джона проснулся первым.

— Тётя Елена?

Она наклонилась к стеклу.

— Я здесь.

— Мама тебя прислала?

Елена коснулась пальцами кулона.

— Да.

Блайт открыла глаза и слабо улыбнулась.

— Тогда расскажи, какой она была до того, как стала нашей мамой.

Елена села между палатами и начала говорить. О том, как Женевьев в детстве прятала в карманах вишнёвые косточки. Как смеялась, когда боялась. Как однажды украла у Елены красный шарф и так и не вернула.

Я слушал, стоя у стекла.

А на шее женщины, которую я встретил у ворот как незнакомку, тихо покачивался камень, переживший смерть, ложь и семь лет чужого молчания.

— Мама, — прошептала Блайт, — она правда вернётся?

Елена положила ладонь на стекло.

— Она уже вернулась. Через вас.