ЧАСТЬ 4

…Через двадцать минут в комнату вошёл не охранник, а пожилой мужчина в коричневом пальто. Он держал под мышкой плоский кожаный портфель и выглядел так, будто всю дорогу спорил сам с собой.

— Мисс Харроу, — сказал он. — Я Натан Белл, бывший бухгалтер вашего отца.

Виктор резко повернулся.

— Ты уехал из города.

— Именно поэтому я дожил до сегодняшнего дня.

Селеста не сводила глаз с портфеля.

— Вы знали об этих документах?

— Я помогал Артуру их собрать. Потом Виктор пришёл ко мне домой и предложил выбор: исчезнуть или оказаться виновным в хищении, которого не совершал.

Натан положил портфель на кровать. На его крышке блестела тёмная застёжка, вся исцарапанная от долгого употребления.

— Я выбрал исчезнуть, — продолжил он. — Но Артур настоял, чтобы копии сохранились. Он сказал, что однажды найдётся человек, который не продаст правду ради удобства.

Я посмотрел на Селесту.

— Вы знали, что он придёт?

— Нет, — ответила она. — Я знала только, что отец доверял Натану.

Телефон на ладони Селесты снова зазвонил. Она ответила.

— Да?

Голос председателя совета звучал сухо и устало.

— Селеста, слушай внимательно. Виктор оформил продажу доли фонда сегодня утром. Покупатель уже перечислил задаток. Если сделка действительна, клиника потеряет отделение, где лечат детей с редкими заболеваниями.

Селеста закрыла глаза.

Виктор улыбнулся.

— Вот видишь? Я не мог позволить тебе всё уничтожить. Я нашёл покупателя, который вложит деньги.

— В клинику, которую построил наш отец?
— В актив, который приносит убытки.
— Там лечат детей.
— Дети не подписывают отчёты.

Эта фраза повисла в комнате тяжелее любой угрозы.

Я понял, чего Виктор хотел на самом деле. Не просто денег. Он хотел превратить всё, что нельзя измерить прибылью, в доказательство собственной дальновидности. Клиника, фонд, память отца — всё должно было стать цифрами в его таблицах.

Селеста открыла письмо Артура.

— Здесь сказано, что отец оставил контрольный пакет фонда не мне лично, а попечительскому совету из пяти человек. Но назначил меня председателем. И ещё указал одного независимого попечителя.

Она посмотрела на меня.

Я не сразу понял.

— На меня?

— На тебя, Роуэн.

Виктор коротко рассмеялся.

— На столяра?

— На сына человека, который спас фонд от твоих подделок, — ответила Селеста. — Артур написал, что ты имеешь право отказаться, но без твоей подписи сделка по продаже клиники не будет отменена.

Я почувствовал, как плечо отозвалось болью после удара тростью.

— Почему он выбрал меня?

Селеста передала письмо. Внизу, под подписью отца, стояло несколько строк:

«Роуэн знает цену вещи, которую нельзя быстро заменить. Если он скажет нет, я приму его решение. Если скажет да, Селеста больше не останется одна среди людей, считающих чужую жизнь расходом».

Я перечитал эти слова и вдруг понял, почему отец никогда не говорил о Харроу. Он не хотел втянуть меня в войну, пока мог держать её на себе.

Эвелин принесла из шкафа аптечку.

— Вам нужно приложить холод к плечу.

— Я в порядке.

— Ваш отец тоже так говорил, когда у него уже дрожали руки, — ответила она.

Это стало больнее удара.

Виктор подошёл к Селесте.

— Ты правда отдашь управление ему? Человеку, которого знаешь три дня?

— Я знаю его отца двадцать лет.

— Артур был наивным.

— Артур был единственным взрослым в этой семье.

Виктор дёрнулся, словно она толкнула его.

— Ты думаешь, совет поверит бумажке из тайника?

Натан открыл портфель.

— Не бумажке. Нотариальным копиям, банковским выпискам и моему свидетельству.

Он выложил документы на покрывало. Один за другим.

Виктор схватил верхний лист.

— Это невозможно.

— Возможно, — сказал Натан. — Я отправил копии в банк ещё утром. Сделка заморожена.

Телефон Виктора зазвонил снова. Он ответил, слушал несколько секунд, затем медленно опустил руку.

— Покупатель отказался от сделки, — сказала Селеста.

— Он не отказался, — прошептал Виктор. — Он испугался.

— Иногда это одно и то же.

Виктор посмотрел на меня.

— Ты понимаешь, что они используют тебя? Тебе дадут красивое кресло, а потом заберут мастерскую.

Я вспомнил счета на кухонном столе, пустую кассу, Нору, которая говорила, что сама оплатит следующий семестр. Вспомнил отцовский верстак, исцарапанный за тридцать лет работы.

— Вы знаете, сколько стоит моя мастерская? — спросил я.

— Ничтожную сумму.

— Для вас — возможно. Для меня это место, где отец научил меня держать рубанок. Там он делал игрушки для Норы. Там лежат его чертежи.

— Значит, вы продадите себя за воспоминания?

— Нет. Я подпишу документы, если клиника останется открытой и фонд будет проверен до последней копейки.

Селеста посмотрела на меня.

— Даже если это задержит выплату по вашей работе?

— Я не об этом говорю.

— Но я спрашиваю именно об этом.

Я сглотнул.

— Тогда да. Я подпишу. А потом буду разбираться с долгами сам.

— Нет, — сказала Селеста.

— Селеста…

— Вы не будете спасать фонд ценой собственной мастерской. Отец оставил вам не только полномочия. Он оставил грант для мастерских, которые сохраняют ручное ремесло. Ваш отец должен был получить его четыре года назад, но Виктор убрал заявку из документов.

Я посмотрел на Натана.

Он кивнул.

— Деньги всё ещё на счёте фонда. Их нельзя вывести на личные нужды, но можно направить на мастерскую, если независимый попечитель утвердит программу обучения.

— Обучения кого? — спросил я.

Селеста ответила не сразу.

— Подростков из районов, которым клиника помогает. Мой отец считал, что ремесло возвращает человеку чувство собственного веса.

У меня защипало глаза, и я отвернулся к окну. Там за стеклом темнел сад, но я не видел ни деревьев, ни фонтанов. Я видел отцовскую ладонь на доске.

«Ты строишь то, вокруг чего люди будут жить».

Виктор тем временем достал из кармана зажигалку.

Он щёлкнул крышкой.

— Если бумаги исчезнут, всё закончится.

Пламя вспыхнуло у края тетради.

Я рванулся вперёд, но Селеста оказалась быстрее. Она схватила тяжёлое покрывало и сбила огонь. Натан прижал Виктору руку к столу.

— Отпустите меня!

— Вы только что попытались уничтожить документы, — сказал Натан.

— Это моя семья!

— Нет, — тихо ответила Селеста. — Семья не поджигает то, что может спасти больных детей.

Она забрала у него зажигалку.

Виктор смотрел на обгоревший край страницы. На лице его не осталось прежней уверенности. Он потерял не только сделку. Он потерял право называться человеком, который «спасал» чужие жизни.

Охрана вошла через несколько минут. Селеста не позволила им избивать его или тащить по коридору. Она лишь сказала, чтобы Виктора проводили в кабинет и дождались приезда нотариуса и членов совета. Дальше документы должны были говорить сами.

Он остановился возле меня.

— Твой отец всё равно выбрал её.

Я ответил:

— Нет. Он выбрал, чтобы у неё был выбор.

Виктор опустил глаза на свои руки и ушёл.

Утром совет отменил продажу клиники. Натан передал все копии, а Эвелин подписала показания. Виктору пришлось вернуть деньги, которые он вывел из фонда, и отказаться от должности. Его имя осталось в документах, но уже не рядом со словом «управляющий».

Я стал попечителем фонда, хотя первые недели чувствовал себя в кабинете так же неловко, как в чужом костюме. Селеста не делала вид, что всё будет легко.

— Я буду спорить с вами, — предупредила она.

— Я привык к требовательным заказчикам.

— Я не заказчица.

— Тогда спорить будет интереснее.

Она улыбнулась.

Но главным для меня стала мастерская. Благодаря гранту я погасил самые опасные долги, сохранил инструменты отца и поставил у входа новый верстак. На нём я вырезал три короткие насечки и круг — ту самую метку, которую отец оставлял на вещах, за которые отвечал всем сердцем.

В первый день занятий Нора привела шестерых подростков из клиники. Один мальчик долго стоял перед куском ореха и не решался прикоснуться к нему.

— А если я испорчу? — спросил он.

Я положил рядом старую отцовскую отвёртку.

— Тогда мы поймём, где именно дерево попросило сделать иначе.

Селеста наблюдала из дверей. В руках у неё был тот самый лист Артура, аккуратно помещённый в прозрачную папку.

— Он оставил это тебе, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Он оставил это нам обоим.

Она подошла к новому верстаку и провела пальцами по свежей древесине.

— А кровать?

— Стоит в вашей спальне.

— Я каждую ночь проверяю, не скрипит ли она.

— И как результат?