ЧАСТЬ 4 — Жених бросил меня у автовокзала, заявив, что я занимаю два места, но незнакомый вдовец вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я прижала телефон к уху так сильно, что пластик впился в ладонь.

— Что значит «знает»?

— Он назвал адрес ранчо, — ответила сотрудница банка. — Сказал, что вы временно недееспособны и поручили ему распоряжаться средствами.

Матео услышал последние слова.

— Он здесь?

— Пока нет, — сказала я. — Но знает, где я.

Вероника сидела на краю стула, прижимая к груди сумку. Габриэль ходил по кабинету, сжимая кулаки. Ривас держал в руках распоряжение Софии, будто это был не лист бумаги, а единственная доска посреди реки.

— У нас две угрозы, — сказал он. — Дети и деньги Елены.

Матео посмотрел на меня.

— Вам нужно уехать.

— Нет.

— Елена, Родриго обманул вас. Он может быть опасен.

— Именно поэтому я не поеду одна.

Хулия осторожно потянула меня за рукав.

— А если тётя больше не будет с нами?

Я присела перед ней. На щеке девочки осталась полоска пыли, а из расплетённой косы выбилась жёлтая лента.

— Я не могу обещать, что взрослые перестанут делать глупости. Но обещаю, что никто не увезёт вас тайком.

Матео отвернулся, чтобы дети не увидели его лицо.

В два часа ночи мы вернулись в дом. Ривас забрал оригинал в нотариальную контору, а Матео запер кабинет. Я положила телефон на стол и связалась с банком. Выяснилось, что Родриго предъявил копию моего паспорта и доверенность с моей подписью.

— Она похожа на настоящую, — сказала банковская сотрудница. — Но есть отличие в последней букве фамилии.

Я вспомнила, как он просил меня подписывать пустые бланки для «аренды мастерской».

На кухне тихо тикали часы. Между чашками лежала моя швейная машинка, которую я привезла из Толуки. На корпусе ещё была наклейка с изображением красного напёрстка — подарок от первой ученицы.

— Он забрал мои документы, пока я собирала вещи, — сказала я. — Я думала, что это просто копии.

— Он рассчитывал, что после унижения вы вернётесь к нему, — ответил Матео.

— Или что я останусь без денег и сама приеду просить.

За окном хрустнул гравий.

Матео погасил свет.

Автомобиль остановился у ворот. Родриго вышел первым. На нём была та же дорогая куртка, в которой он встречал меня на вокзале, только теперь воротник был поднят до подбородка. За ним стоял незнакомый мужчина.

— Елена! — крикнул Родриго. — Нам нужно поговорить!

Хулия вздрогнула. Томас схватил отца за руку.

Матео встал перед окнами.

— Ты останешься внутри.

— Я не собираюсь прятаться.

— Это не прятки.

— Тогда открой дверь.

Он посмотрел на меня, понял, что спорить бесполезно, и включил наружный свет.

Родриго увидел меня через стекло.

— Вот ты где. Я волновался.

Я вышла на крыльцо, оставив дверь за спиной открытой.

— Ты волновался о моих деньгах.

Он сделал обиженное лицо.

— Я хотел защитить тебя. Ты сейчас эмоционально нестабильна.

— Ты бросил меня с чемоданом у автовокзала.

— Я был разочарован.

— А через час попытался снять мои сбережения.

Родриго замер. Мужчина рядом с ним отвёл взгляд.

— Это недоразумение.

— Тогда объясни, почему в доверенности написано, что я нахожусь в больнице.

— Ты неправильно поняла.

Я подняла телефон.

— Банк сохранил заявление. А нотариус подтвердил, что подпись поддельная.

Родриго посмотрел на Матео.

— Ты втянул её в свою семью, чтобы получить доступ к деньгам?

Матео шагнул вперёд.

— Я ничего от неё не получал.

— Конечно. Ты нашёл удобную женщину, чтобы она стала няней твоим детям.

Слова попали больнее, чем я ожидала. На мгновение я снова увидела зал автовокзала и собственное отражение в тёмном стекле.

Но рядом со мной стоял Томас. Его маленькая ладонь держала край моей юбки.

— Я приехала сюда работать, — сказала я. — А осталась, потому что ваши дети не должны расплачиваться за чужую жадность.

Вероника вышла на дорогу.

— Елена, не слушайте их. Родриго может забрать ваши деньги, но я могу предложить сделку.

— Какую?

— Вы становитесь хранителем доли детей только формально. Подписываете передачу земли компании, а взамен получаете деньги и защиту.

Матео резко повернулся к ней.

— Ты всё ещё торгуешься?

Вероника посмотрела на него с усталостью, которой раньше я не замечала.

— Я три года смотрела, как ты разрушаешься. София оставила тебе землю, но не оставила сил. Я хотела взять детей к себе, потому что ты не справлялся.

— И решила украсть их наследство?

— Габриэль сказал, что это единственный способ сохранить деньги в семье.

Габриэль дёрнулся.

— Не перекладывай всё на меня.

— Ты обещал, что мы купим дом у моря, — выкрикнула она. — Обещал, что после продажи участка мы больше никогда не будем зависеть от Матео.

Вот чего она хотела на самом деле: не детей, не заботы, не справедливости. Она хотела вырваться из собственной жизни, превратив чужое наследство в билет наружу.

Но неожиданный удар пришёл не от неё.

Матео достал из кармана сложенный лист.

— Я тоже подписал один документ, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Какой?

— Год назад. Согласие на временное управление долей детей. Вероника принесла его после того, как я попал в больницу с воспалением лёгких. Я думал, что это разрешение на оплату лечения.

Ривас, стоявший у ворот, услышал признание.

— Это меняет дело, Матео. Вы не мошенник, но ваша подпись дала им возможность действовать.

Матео кивнул.

— Я знаю.

Он достал из сарая канистру и поставил её на землю. Его руки дрожали.

— Я собирался продать дальний участок и уехать с детьми. Думал, так мы избавимся от долгов. Но София оставила им землю не для того, чтобы я прятался от решений.

Он посмотрел на близнецов.

— Я был плохим отцом после её смерти.

— Нет, — тихо сказала Хулия. — Ты просто всё время спал.

Матео закрыл глаза.

Эта простая фраза разрушила его сильнее любого обвинения.

Родриго отступил к машине.

— Елена, поехали со мной. Мы всё ещё можем пожениться. Я забуду этот разговор.

— А я не забуду автовокзал.

— Я был неправ насчёт твоей внешности.

— Ты был неправ не насчёт внешности. Ты ошибся, решив, что мою боль можно обменять на мою подпись.

Он побледнел.

Из его кармана выпала связка моих документов. Паспорт, свидетельство о закрытии мастерской, банковская карточка. Я узнала их по маленькому красному пятну от чернил на краю паспорта.

Матео поднял бумаги и передал мне.

— Возьмите.

Родриго резко схватил его за запястье.

— Ты не понимаешь, с кем связался.

Матео не отдёрнул руку.

— Понимаю. С человеком, который пришёл за деньгами женщины, которую унизил.

Родриго отпустил его.

Утром Ривас подал распоряжение Софии в реестр наследства и передал материалы о поддельных доверенностях в нотариальную палату. Это не стало красивой сценой с мгновенным наказанием. Веронике пришлось самой явиться и подписать отказ от любых требований на долю детей. Габриэль потерял сделку: компания не рискнула связываться с землёй, права на которую теперь были защищены.

Родриго не получил ни песо. Банк заморозил его заявление, а моя подпись стала для него недоступной. Я не стала возвращаться к нему и не стала мстить. Мне было достаточно увидеть, как он уезжает с теми же словами о «недоразумении», которые уже ничего не могли изменить.

Вероника перед уходом попросила увидеть детей.

Хулия долго молчала, потом сняла с волос жёлтую ленту и протянула ей.

— Это не подарок, — сказала девочка. — Это чтобы ты помнила, что я всё видела.

Вероника взяла ленту обеими руками.

— Я помню.

Она ушла одна.

Матео не просил меня остаться. Он предложил мне место в доме только на тех условиях, которые я сама выберу: отдельная мастерская, честная зарплата и никакой роли спасительницы.

Я согласилась не сразу.

Сначала вернулась в Толуку, восстановила документы и открыла маленький заказ на детские куртки. Потом приехала на ранчо снова — уже не с чемоданом, а с рулонами ткани, коробками ниток и планом мастерской возле старого яблоневого сарая.

Матео помогал молча. Томас подавал ножницы. Хулия выбирала пуговицы. Я шила им одинаковые жилеты из прочного коричневого сукна, а на внутренней стороне каждого вышила имя владельца.

Вечером Ривас привёз последнюю бумагу от Софии — короткое письмо, которое не вошло в распоряжение.

«Если Елена когда-нибудь узнает, почему я выбрала её, скажите: она не спасла моё одеяло. Она вернула мне возможность самой его починить».

Я перечитала строку дважды.

Матео стоял рядом.

— Ты помнишь её теперь?

— Нет, — ответила я. — Но, кажется, она помнила меня.

Из сарая донёсся грохот. Томас кричал, что Хулия снова забрала самые большие пуговицы.

Я улыбнулась и поднялась из-за стола.

На моей швейной машинке загорелась красная лампочка, а под иглой лежал первый жилет с вышитым именем: «Томас Вильярреаль».

Хулия вбежала следом и протянула мне новую ткань.

— Елена, а для папы ты тоже сошьёшь?

Я посмотрела на Матео. Он держал в руках не бумаги и не ключи от сарая, а детский выкройку, нарисованную кривыми карандашными линиями.

— Сошью, — сказала я. — Но он сам выберет цвет.

Матео впервые за весь этот долгий день рассмеялся.

— Только не розовый.

— Тогда розовый, — заявила Хулия.

И пока спор о цвете превращался в настоящий семейный совет, игла пробила ткань ровно по линии, которую София когда-то оставила для нас в старом распоряжении: дети рядом с теми, кто смотрит не на лица, а на руки.