ЧАСТЬ 4 — Муж поднял трость над моим животом, а его мать потребовала ударить сильнее — потом в доме погас свет, и он побледнел

ЧАСТЬ 4

— Эмма, — тихо сказал Алекс, — в доме был кто-то ещё…

В ту же секунду в коридоре хлопнула дверь кладовой.

Медики вошли через кухонный вход, но Алекс уже развернулся. Он передал мне фонарь и бросился туда, откуда донёсся звук.

Я попыталась приподняться на локте.

— Не вставай, — приказала фельдшер. — У тебя сильное кровотечение.

— Мой брат…

— Он знает, что делает.

Но я знала Алекса. Он никогда не двигался так быстро, если не видел угрозы.

Из кладовой донёсся грохот.

— Отойди от неё! — крикнул Алекс.

— Ты не понимаешь, — ответил незнакомый мужской голос. — Я должен был забрать бумаги.

В дверях появился человек в промокшем пальто. Он держал металлический кейс и прижимал к груди папку. Я не знала его, но Ричард узнал сразу.

Его лицо стало серым.

— Оуэн…

Незнакомец посмотрел на него.

— Ты говорил, что женщина уже подписала.

— Я ошибся.

— Ты сказал, что она не сможет сопротивляться.

Трент отступил от острова.

— Отец, кто это?

Оуэн усмехнулся без радости.

— Твой отец занял деньги у людей, которым не стоило обещать невозможное. Ферма должна была стать залогом. Но она не его. Она принадлежит Эмме.

Хелен вцепилась в край стойки.

— Вы обещали, что просто заберёте бумаги.

— А вы обещали, что подпись будет настоящей.

Алекс держал Оуэна на расстоянии, не касаясь его, но каждый мускул на руках был напряжён.

— Положи кейс на пол.

— Мне нельзя возвращаться с пустыми руками.

— Тогда ты отсюда не выйдешь.

Я смотрела на происходящее и пыталась соединить обрывки. Ричард врал сыну. Хелен вела собственный план. Трент бил меня, думая, что спасает семейное имущество, которое давно уже обещали чужим людям.

Но оставался один вопрос.

Почему в поддельном документе стояло имя Алекса?

Мириам Белл всё ещё была на громкой связи. Алекс попросил её не отключаться.

— Эмма, — сказала она, — ваш брат действительно приходил ко мне три дня назад. Но он не просил передать ферму. Он принёс оригинал завещания вашего отца и попросил проверить, не пытались ли его изменить.

Я посмотрела на Алекса.

— Почему ты мне не сказал?

Он не отвернулся.

— Потому что не хотел пугать тебя, пока не найду доказательства. После смерти отца Ричард пытался убедить тебя, что ферма досталась ему. Я проверил архив и нашёл завещание. В нём всё оставлено тебе.

— А ты хранил это от меня?

— Я хранил копию, пока не понял, насколько далеко они готовы зайти.

Оуэн бросил кейс на пол.

— Слишком поздно. У Ричарда есть ещё один документ. Если его зарегистрируют сегодня, кредиторы заберут землю независимо от вашей бумаги.

— Где он? — спросила я.

Ричард молчал.

Хелен закрыла глаза.

Трент резко схватил отца за воротник.

— Где документ?

— В машине, — прошептал Ричард. — В бардачке.

— Ты собирался отдать ферму людям, которым должен деньги?

— Я хотел спасти дом.

— Наш дом? — Трент посмотрел на избитую меня. — Ты позволил мне разрушить её ради этого?

Ричард попытался вырваться.

— Ты сам решил поднять трость!

Эти слова ударили Трента сильнее, чем мог бы любой кулак. Он посмотрел на латунную голову орла, валявшуюся на плитке, и отшвырнул её ногой.

— Я не знал, — пробормотал он.

— Ты знал достаточно, — сказала я.

Фельдшер наклонился к моему животу и включил переносной прибор. В кухне зазвучал быстрый, неровный стук.

Сердце моей дочери.

Я закрыла глаза. Звук был слабым, но настоящим.

— Нужно немедленно везти её в больницу, — сказала фельдшер. — Возможно отслоение плаценты.

Трент шагнул ко мне.

— Эмма…

Алекс мгновенно встал между нами.

— Даже не приближайся.

Трент остановился.

— Я не хотел, чтобы так вышло.

— Но вышло именно так, — ответила я. — Теперь каждый из вас получит то, что пытался получить. Ричард — свои долги. Хелен — свои документы. Николь — правду о том, что снимала. А ты — всю тяжесть своей руки.

Николь заплакала.

— Я удалю видео.

— Нет, — сказал Алекс. — Оно уже передано в службу экстренной помощи. И останется доказательством того, что произошло.

Николь вздрогнула, но не стала спорить.

Медики переложили меня на носилки. Когда ремни затянули на груди, я увидела на стойке папку Вейла.

— Доктор, почему вы пришли сюда?

Он сжал ремешок своей сумки.

— Потому что три дня назад подписал ложь. А сегодня ночью не смог больше жить с этим.

— Вы могли прийти раньше.

— Мог. И я буду отвечать за это.

Он не просил прощения. Просто встал рядом и передал оригинал моих медицинских записей фельдшеру.

У выхода я услышала, как Ричард кричит Оуэну, что ничего ему не должен. Хелен требовала у Николь телефон. Николь впервые не отдала его матери.

А Трент стоял возле трости.

— Эмма, — сказал он.

Я повернула голову.

— Что?

Он смотрел не на меня, а на мою ладонь, лежавшую поверх живота.

— Если она выживет… можно мне узнать её имя?

Вопрос был таким маленьким, что от него стало страшнее, чем от криков.

— Имя ты узнаешь не от меня, — сказала я. — Его запишут врачи. А дальше решит не твоя мать и не твой отец. Решит то, что ты сделал после того, как понял правду.

Я не знала, способен ли он хоть на один честный поступок.

Но в больнице он сделал его.

Пока врачи готовили меня к срочной операции, Трент пришёл не с цветами и не с обещаниями. Он принёс банковскую карту, ключи от машины и подписанное заявление, где признал, что именно он открыл кладовую для Оуэна и участвовал в попытке забрать мои документы.

— Это не отменяет боли, — сказал он, стоя у стеклянной двери палаты.

— Нет.

— Я знаю.

— Тогда зачем принёс?

Он положил бумаги на стул.

— Чтобы у тебя был выбор. Не мой.

Я посмотрела на его разбитые костяшки. Алекс ударил его? Нет. Алекс никогда не бил первым. Значит, Трент сам разбил руку о дверной косяк, когда пытался вырвать у Ричарда ключи от машины.

Это не делало его хорошим.

Но это было первым действием, которое он совершил не ради семьи, денег или страха перед родителями.

За стеклом Алекс разговаривал с Мириам Белл. Нотариус согласилась немедленно подать оригинал завещания и остановить регистрацию поддельного документа. Ричард оказался должен гораздо больше, чем говорил, а компания Оуэна потеряла право требовать мою ферму, потому что залог был оформлен без владельца.

Хелен пыталась убедить всех, что она хотела только защитить сына.

Николь передала телефон и рассказала, как снимала избиение по приказу матери. Потом попросила разрешения оставить копию у себя, чтобы не забыть, какой стала.

Доктор Вейл отстранился от практики и сам отправил в медицинскую комиссию признание о подделке заключения.

Никто не вышел из той ночи невредимым.

Я тоже.

Операция длилась почти два часа. Когда я открыла глаза, за стеклом стоял инкубатор. Внутри лежала крошечная девочка с прозрачными пальцами и трубкой возле носа.

Алекс держал ладонь на стекле.

— Она упрямая, — сказал он. — Вся в тебя.

Я улыбнулась, хотя от боли едва могла говорить.

— Как её назвали?

Он посмотрел на карточку у инкубатора.

— Ты сама выбрала имя ещё до того, как всё это началось.

Я вспомнила, как однажды вечером сказала Тренту, что если родится дочь, назову её Мэйлин. В честь бабушки, которая учила меня не отдавать другим свои ключи, документы и голос.

На карточке было написано: «Мэйлин Картер».

Трент пришёл через три дня. Не в палату. В отделение для посетителей, где его остановила медсестра и попросила оставить вещи на стойке.

Он передал мне маленький свёрток.

Внутри была латунная накладка с трости — голова орла. Он снял её с рукояти и отдал Алексy вместе с самой тростью, чтобы её уничтожили.

На обратной стороне латунной детали он процарапал всего две буквы: «М. К.»

Я долго держала её в ладони, а потом попросила Алекса отнести металл в мастерскую и расплавить.

Не сохранить.

Не вернуть.

Расплавить.

Из больничного окна я видела только белую стену соседнего корпуса, но мне не нужно было смотреть дальше. Я слышала слабый стук сердца Мэйлин через открытые двери отделения.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар напоминал мне о пяти нажатиях на боковую кнопку телефона, о трёх футах холодной плитки и о голосе Алекса, который успел прийти до следующего удара.

А когда медсестра впервые разрешила мне прикоснуться к пальцам дочери через отверстие в стенке инкубатора, Мэйлин сжала мой палец так крепко, будто сама держала меня на поверхности.

На пластиковой карточке над ней ровно горели две строки:

«Мэйлин Картер. Дочь Эммы».