ЧАСТЬ 4

— Где мой отец? — спросил я.

На другом конце провода женщина ответила, что его видели у служебного выхода клиники. Он ушёл сам, без пальто, с одним только кожаным футляром для очков в руке.

Я сразу понял, куда он направился.

В мастерскую.

Отец держал её закрытой почти год, но никогда не выбрасывал ключ. Он говорил, что некоторые вещи нужно оставить там, где они начались.

Елена уже брала со стола автомобильные ключи.

— Я еду с вами.

— Нет.

— Это касается моей семьи.

— Это касается моего отца.

Она остановилась.

— Поэтому я и должна быть рядом.

В её голосе не было привычного приказа. Только усталость.

Мы выехали из поместья через боковые ворота. Виктор остался в библиотеке, но перед этим успел бросить мне вслед:

— Если подпись найдётся, вам станет ясно, что ваш отец не жертва.

Дорога до старой мастерской заняла двадцать минут. Елена сидела рядом, сжимая ремень безопасности. На её пальце блестело тонкое обручальное кольцо, которое мы купили для газетных снимков.

— Почему вы никогда не говорили, что знали моего отца? — спросил я.

— Я не знала его лично. Знала о нём.

— Этого недостаточно.

— Для Монтгомери было достаточно.

Мастерская находилась под железнодорожной эстакадой. Внутри пахло маслом, древесной стружкой и холодным металлом. Отец стоял у верстака в больничной рубашке, поверх которой был накинут старый рабочий жилет.

Он выглядел маленьким и злым.

— Я говорил тебе не связываться с Харгроувами, — произнёс он.

— Ты говорил, что у тебя никогда не было с ними дел.

— Я говорил то, что должен был говорить, чтобы ты вырос и не стал заложником чужих долгов.

Елена остановилась у входа.

— Мистер Брукс, я не знала, что вы живы после той аварии.

— А я не знал, что ваша мать рассказала вам хоть что-то.

Отец снял очки, протёр их краем рубашки и достал из ящика жестяную коробку. На крышке была выцарапана маленькая буква «К».

— В четырнадцать лет я работал у отца Монтгомери, — сказал он мне. — Он строил компанию не один. Моими руками. Моими чертежами. Но когда пришло время оформить долю, Монтгомери подсунул мне бумаги на увольнение.

— Ты подписал?

— Подписал отказ от доли. Потому что он показал мне фотографии твоей матери.

Елена резко подняла голову.

— Какие фотографии?

— Она тогда ждала Елену. Монтгомери угрожал отправить её мужа в тюрьму за подделку отчётов, если тот не передаст контроль над компанией. Я был единственным свидетелем. Монтгомери сказал, что уничтожит всех, кто встанет на пути.

Отец открыл коробку. Внутри лежали старые чертежи, квитанции и нотариальный документ с выцветшей печатью.

— Я сохранил копию настоящего соглашения. По нему мне принадлежали двенадцать процентов компании. А после смерти вашей матери, Елена, эта доля должна была перейти вам в доверительное управление. Монтгомери не знал, что я не уничтожил документ.

Я взял бумаги. На последней странице стояла отцовская подпись и подпись молодого Монтгомери.

Елена подошла ближе.

— Почему вы молчали столько лет?

— Потому что он пригрозил забрать моего сына. Тебя.

Я почувствовал, как подкашиваются ноги.

— Ты мог рассказать мне.

— И сделать тебя мишенью? Нет.

Елена смотрела на документ, потом на меня.

— Значит, Виктор сказал правду только наполовину. Ваш отец не отказался от доли. Монтгомери заставил его.

— А ты знала, что эта доля существует? — спросил я.

— Узнала месяц назад. Томас нашёл копию в архиве моей матери. Поэтому я предложила тебе брак. Мне нужен был твой голос, но ещё сильнее мне нужно было, чтобы ты оказался рядом, когда эта бумага выйдет наружу.

Я сжал документ.

— Ты использовала меня, чтобы защитить компанию.

— Да.

Она не отвернулась.

— И любила меня, пока использовала?

Елена сделала шаг ко мне.

— Я полюбила тебя раньше, чем поняла, что могу потерять всё. Именно поэтому не сказала. Я боялась, что если ты останешься из жалости или долга, рядом со мной не будет тебя.

Отец тихо кашлянул.

— Если хочешь злиться, злость потом. Утром совет.

Мы вернулись в город до рассвета. В кабинете Елены горела одна настольная лампа. Мара уже ждала нас, держа в руках список членов совета.

— Виктор созвал внеочередное заседание, — сказала она. — Монтгомери будет выступать первым. И у него есть нотариально заверенная копия вашего брачного договора.

— Пусть выступает, — ответила Елена.

— Елена, — сказал я, — я не буду голосовать за тебя только потому, что женат на тебе.

— Я знаю.

— Я буду голосовать за то, что принадлежит моему отцу. И за то, чтобы ты больше не позволяла им решать, кем тебе быть.

Утром зал совета оказался переполнен. Монтгомери сидел во главе стола, Виктор — рядом с ним. Когда мы вошли, разговоры оборвались.

— Как удобно, — сказал Монтгомери. — Супруги прибыли вместе. Надеюсь, их договорённость всё ещё в силе.

Я положил на стол жестяную коробку.

— В силе другая договорённость.

Томас разложил документы. Мара подала каждому члену совета заверенные копии. Монтгомери сначала усмехнулся, потом начал читать. Цвет ушёл с его лица.

— Это подделка.

Отец вошёл в зал, опираясь на трость.

— Тогда почему ваша подпись на каждом листе совпадает с подписью в архиве компании?

Монтгомери поднялся.

— Вы не имеете права находиться здесь.

— А вы не имеете права владеть тем, что украли.

Виктор схватил документы.

— Даже если доля существует, она ничего не меняет. Каллум женат на Елене всего несколько месяцев. Через год договор закончится.

Елена посмотрела на меня.

Я понял, что именно он хотел услышать: будто наш брак временный, будто мой голос исчезнет вместе с последней страницей контракта.

— Договор может закончиться, — сказал я. — Но мой выбор нет.

Монтгомери ударил ладонью по столу.

— Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь.

— Имею. Вы украли долю моего отца, шантажировали его и теперь пытаетесь отнять компанию у женщины, которая оказалась смелее всех мужчин в этом зале.

Елена вздрогнула.

Затем встала.

— Монтгомери, сделка с вами отменяется.

— Ты потеряешь пятьдесят миллионов.

— Лучше потерять деньги, чем подписать ими собственное унижение.

Совет проголосовал против слияния. Голоса Елены и моего отца дали перевес. Виктор пытался спорить, но Томас уже передал документы нотариусу и финансовым проверяющим. Монтгомери вышел из зала, сжимая папку так, будто мог раздавить её пальцами.

После заседания отец остался в коридоре. Елена подошла к нему.

— Я не могу вернуть вам годы.

— Нет, — сказал он. — Но можете вернуть имя в учредительные документы.

— Я сделаю это.

Он кивнул и протянул ей жестяную коробку.

— Храните лучше, чем мы.

Отец отправился обратно в клинику, а мы остались у длинного стола, заваленного бумагами. На последней странице брачного договора стояла дата окончания — ровно через семь месяцев.

Елена сняла кольцо и положила его рядом с документом.

— Я не стану просить вас остаться.

— Хорошо.

— И не стану продлевать договор без вашего согласия.

— Ещё лучше.

Она подняла на меня глаза.

— Но я хотела бы попросить вас об одном.

— О чём?

— Вернуться домой не как мой муж по договору. Просто как человек, которому я приготовлю ужин и не буду выдавать расписание вечера.

Я посмотрел на кольцо, на старые часы отца и на её руку, лежавшую рядом с ними. Стрелки всё ещё показывали четыре семнадцать.

— А если я соглашусь?

— Тогда ужин будет слишком солёным. Я не умею готовить.