ЧАСТЬ 4

Я приехала в поместье через двадцать минут.

У ворот стояла Беверли. Без кремового костюма, без блестящих часов и без привычной улыбки. В одной руке она держала связку ключей, в другой — плотную папку, испачканную пылью.

За её плечом управляющий поместьем пытался закрыть входную дверь, пока Уоррен спускался по лестнице с двумя коробками.

— Поставь их, — сказала я.

Он остановился.

— Ты не можешь командовать здесь.

— Могу, если твоя компания не владеет этим местом.

Уоррен крепче прижал коробку к груди.

— Беверли, убери её отсюда.

Беверли не двинулась.

— Я уже слишком долго убирала людей, которые мешали тебе выглядеть важным.

Он посмотрел на мать так, словно не узнал её.

— Что ты несёшь?

— Правду, Уоррен.

Управляющий забрал у него коробки. В одной лежали папки с логотипом компании, в другой — несколько конвертов и металлическая печать, которой он заверял внутренние документы.

Я вошла в холл. На мраморном полу остались следы грязи от его ботинок. Вчера здесь сияли бокалы и звучала музыка. Сегодня у фонтана за окнами никто не смеялся.

— Где документ? — спросила я.

Беверли положила папку на консоль.

— В кабинете. Я нашла его в нижнем ящике стола, когда искала бумаги на аренду.

— Почему ты вообще искала?

Она посмотрела на свои руки.

— Потому что утром позвонил банк. Они сказали, что дом не куплен. Потом позвонил Леонид и спросил, почему его подпись фигурирует в обязательстве, о котором он ничего не понимает. Я решила, что хочу услышать правду не от Уоррена.

Уоррен усмехнулся.

— Мама, ты правда поверила этим людям?

— Я поверила документам.

Мы вошли в кабинет. На столе стоял тяжёлый бронзовый пресс для бумаг в форме орла. Под ним лежал лист с моей подписью.

Я узнала его сразу.

Это была копия моего старого служебного заявления, которое Уоррен когда-то попросил «для страховки». Внизу он добавил несколько строк о моём согласии консультировать его компанию, а рядом поставил дату, когда я находилась в командировке за границей.

— Вот почему ты так спокойно говорил, что я ничего не смогу доказать, — произнесла я.

— Потому что ты действительно ничего не сможешь доказать, — ответил он. — Ты сама дала мне копию.

— Копию пустого листа.

Его лицо изменилось.

Я достала из сумки служебное подтверждение поездки, которое Елена заранее заверила. В день, указанный на документе, я находилась на закрытой базе за океаном. Сотовой связи там не было. Подписать бумагу я не могла.

— Ты не просто использовал моё имя, — сказала я. — Ты подделал согласие человека, чья работа требует точности в каждой строке.

Уоррен поставил ладони на стол.

— Я хотел дать этой семье то, чего у неё никогда не было!

— Поместье, которое ты арендовал?

— Статус. Уважение. Чтобы мой отец перестал считать меня неудачником.

Беверли побледнела.

— Твой отец гордился тобой, пока не узнал, что ты занял деньги под его имя.

— Он всегда гордился только сыновьями, которые умели приносить прибыль.

Я посмотрела на неё.

Она впервые не отвела глаз от собственных слов.

— Поэтому ты унижала моих дочерей? — спросила я.

Беверли сжала край папки.

— Я думала, что защищаю фамилию.

— Нет. Ты защищала пустое место, которое Уоррен пытался заполнить чужими деньгами.

В коридоре зазвонил телефон управляющего. Он поднял трубку, выслушал сообщение и передал её Елене, которая вошла вместе с Томасом.

Елена говорила спокойно:

— Совет по контракту аннулировал заявку. Предварительные выплаты возвращаются. Аренда поместья прекращается сегодня. Собственник уже отправил уведомление.

Уоррен резко повернулся.

— Вы не можете забрать дом.

— Мы его и не забираем, — сказала Елена. — Он никогда не был твоим.

Уоррен посмотрел на Беверли.

— Ты знала, что они хотят сделать?

— Я знала только, что ты лгал, — ответила она. — И всё равно вчера позволила тебе говорить о моей внучке так, будто она хуже мальчика. За это мне нечем оправдаться.

Дверь кабинета открылась. На пороге стояли Сэди и Джун. Мама привезла их, потому что девочки настояли, что хотят забрать свои вещи из комнаты.

Уоррен сразу выпрямился.

— Девочки, папа всё объяснит.

Сэди держала в руках маленькую фарфоровую тарелку с золотой каймой. Наверное, она взяла её с праздничного стола.

— Почему ты не остановил бабушку? — спросила она.

Уоррен опустился на колени.

— Я растерялся.

— Нет, — сказала Джун. — Ты поднял бокал.

Он прикрыл глаза.

Я почувствовала, как внутри поднимается старая боль — не от его лжи, а от того, сколько раз я называла её усталостью и продолжала жить рядом.

— Мы уедем к бабушке, — сказала я девочкам.

— А папа поедет с нами? — спросила Джун.

Вопрос повис между нами.

Уоррен посмотрел на меня, ожидая, что я снова прикрою его, смягчу ответ, объясню детям то, что взрослый мужчина объяснить не смог.

Я присела перед дочерьми.

— Папа останется разбираться с тем, что подписал. Но вы не виноваты. Ни в его долгах, ни в его лжи, ни в том, что родились девочками.

Сэди кивнула, а затем протянула мне фарфоровую тарелку.

— Возьми. Чтобы больше никто не забрал нашу.

Я приняла её. Золотая кайма была потёрта, а на обратной стороне стояла дата основания поместья.

Беверли отвернулась. Плечи её дрогнули.

— Эллисон, — сказала она, — я хочу извиниться.

— Я услышала.

— Этого мало.

— Да.

Она достала из кармана связку ключей и положила их рядом с папкой.

— Я отдам всё, что осталось от денег на праздник, твоим родителям. Не как подарок. Как часть долга семьи.

Я внимательно посмотрела на неё.

— Это должен сделать Уоррен.

— Он не станет.

— Тогда сделай это не ради меня. Сделай ради девочек, которых ты заставила есть холодные остатки.

Беверли кивнула. Впервые её жест был не театральным.

Вечером мы сидели у моих родителей за маленьким деревянным столом. На нём стояли суп, свежий хлеб и три одинаковые тарелки. Отец держал письмо от банка, подтверждавшее отмену обязательства после признания мошеннической схемы. Мама рядом считала деньги, которые Беверли перевела со своего счёта.

— Ты всё это время была офицером? — спросил отец.

— Старшим офицером.

Он долго смотрел на меня.

— Почему ты нам не сказала?

— Потому что не имела права обсуждать службу. А потом стало проще позволять Уоррену думать, что я обычная тихая жена.

— Ты больше не тихая, — сказала мама.

Я улыбнулась, но без радости.

— Я всё ещё не люблю говорить о себе. Просто теперь молчание не будет оплачивать чужую жестокость.

Через два дня Уоррен приехал один. Без машины, без часов и без уверенного голоса. Он остановился у крыльца и попросил увидеть дочерей.

Я вышла к нему, оставив девочек в доме.

— Я не прошу вернуться, — сказал он. — Я хочу вернуть им то, что испортил.

— Тогда начни с правды. Расскажи им, что ты сделал, без слов «так получилось».