ЧАСТЬ 4

…Фамилию я увидела раньше, чем успела прочитать имя.

Сергей Викторович.

Наш сосед с девятого этажа.

Тот самый человек, который два месяца назад спрашивал Максима, не собираемся ли мы продавать квартиру.

Я тогда ещё удивилась.

— С чего вы взяли? — спросила я его у лифта.

— Просто интересуюсь, — ответил он, не глядя мне в глаза.

Теперь его фамилия стояла в предварительном договоре купли-продажи.

— Он покупатель? — спросила я.

Вера Андреевна кивнула.

— Покупатель по документам. Но деньги перечислялись не ему.

— А кому?

Она показала следующую страницу.

Там стояло название фирмы Кати.

У меня перехватило дыхание.

Максим сел на край стула. Деревянная ножка жалобно скрипнула.

— Катя, ты продала квартиру?

— Я не могла продать то, что мне не принадлежит.

— Но ты нашла покупателя.

— Мама сказала, что всё законно.

— Ты подписала бумаги.

Катя посмотрела на свои руки.

— Я подписала только соглашение о намерениях.

— И передала ему сведения о квартире, — добавила Вера Андреевна. — Покупатель внёс задаток. Именно эти деньги частично ушли на погашение старого долга фирмы.

Я почувствовала, как в груди поднимается не злость, а усталость. Такая глубокая, что хотелось лечь прямо на кухонный пол и закрыть глаза.

Шесть лет я считала, что мы с Максимом строим одну жизнь.

Оказалось, он параллельно строил запасной выход.

Только выход вёл через мою подпись.

— Где Галина Ивановна? — спросила я.

Максим достал телефон.

— Я позвоню ей.

— Нет. Пусть сама придёт.

— Она не придёт.

— Придёт, — сказала Катя. — Она уверена, что всё ещё может нас убедить.

Через сорок минут Галина Ивановна действительно поднялась к нам. Она вошла без стука, в светлом пальто, с лакированной сумкой на локте. Увидев Веру Андреевну, она остановилась.

— Вы устроили семейный совет без меня?

— Это не семейный совет, — ответила я. — Это разговор о подделанной подписи и попытке продать мою квартиру.

Свекровь аккуратно сняла перчатки.

— Не говори громких слов, если не понимаешь их значения.

— Тогда объясните значение вашей подписи на доверенности.

Я положила документ на стол.

Галина Ивановна посмотрела на него, потом на сына.

— Максим, ты позволил ей настроить тебя против семьи?

— Мама, ты знала, что деньги не пойдут на лечение?

— Я знала, что Кате нужно было выбраться.

— Из чего?

— Из долгов, которые она сама наделала.

Катя закрыла лицо ладонями.

— Не надо.

— Надо! — Галина Ивановна резко повернулась к ней. — Ты хотела, чтобы я смотрела, как тебя выселяют? Чтобы ты оказалась на улице?

— Ты сказала, что всё вернёшь.

— Я собиралась вернуть.

— Чем?

Галина Ивановна впервые посмотрела на меня.

— Квартирой.

Максим вскочил.

— Что?

— Твоей долей. Ты мужчина, ты должен был помочь сестре.

— Своей долей я бы распорядился сам.

— Ты мой сын!

— Именно поэтому я годами платил за Катю, — сказал он. — Но ты решила, что можешь взять ещё и Алину.

У меня задрожали колени. Не от жалости к нему. От того, что эта фраза прозвучала слишком поздно, но всё-таки прозвучала.

Вера Андреевна спокойно собрала документы.

— Банк аннулирует залог после вашего письменного заявления и заключения нотариуса. Но перевод со счёта нужно оспорить отдельно.

— Я верну деньги, — сказал Максим.

— Из чего?

Он снял с руки часы и положил их на стол.

— Продам машину.

— Этого не хватит.

— Возьму дополнительные смены.

— И долю в квартире вы не потеряете, — продолжила Вера Андреевна, обращаясь ко мне. — Но только если вы сегодня подадите заявление о запрете любых регистрационных действий без личного присутствия обоих собственников.

Я подписала документ.

Ручка царапнула бумагу, и этот звук почему-то оказался страшнее крика Галины Ивановны.

Когда Вера Андреевна ушла, в квартире осталось пятеро людей и слишком много правды.

Галина Ивановна подошла ко мне.

— Ты разрушила семью.

— Нет. Я не дала вам разрушить мою.

— Катя могла сесть в тюрьму из-за долгов.

— А вы решили спасти её моей квартирой.

— Я мать.

— Я тоже когда-нибудь стану матерью, — сказала я. — И никогда не назову кражу помощью.

Максим вздрогнул.

Катя подняла голову.

— Алина, я должна сказать ещё кое-что.

Я посмотрела на неё.

— Говори.

— Подпись подделывала не мама.

Галина Ивановна резко повернулась.

— Замолчи.

— Это я подделала. Мама принесла мне копию твоего паспорта. Она сказала, что ты всё равно подпишешь, если узнаешь про кредит.

Максим побледнел.

— Катя.

— Я думала, ты меня простишь. Ты всегда прощал.

Он медленно опустился на стул.

— Ты даже не спросила, что будет с Алиной.

— Мама сказала, что ты убедишь её.

Галина Ивановна схватила сумку.

— Я ухожу.

— Нет, — сказал Максим.

Она остановилась.

— Что?

— Ты сегодня заберёшь свои вещи из моей квартиры и больше не будешь приходить без приглашения.

Галина Ивановна засмеялась, но смех вышел сухим.

— Ты выгоняешь родную мать?

— Я ставлю границу там, где ты её никогда не видела.

Она посмотрела на него с такой обидой, будто он только что стал для неё чужим.

— Ты ещё приползёшь.

— Возможно, — ответил он. — Но не за квартирой.

Она ушла, хлопнув дверью.

Катя осталась сидеть на диване. Её розовый чемодан стоял у стены, рядом с плюшевым медведем. Из разошедшегося шва продолжала выглядывать белая вата.

— Я уеду сегодня, — сказала она.

— Куда?

— Не знаю.

— К маме?

Катя покачала головой.

— Она уже продала свою квартиру, чтобы закрыть старый долг.

Я посмотрела на неё.

Вот почему она не могла прописать Катю у себя.

Вот почему свекровь так яростно цеплялась за наш адрес.

Галина Ивановна хотела не просто поселить дочь. Она хотела оставить ей единственное место, которое ещё можно было продать.

Максим встал.

— Алина, я не прошу тебя забыть.

— Хорошо.

— Я верну сто восемьдесят тысяч. До последней копейки.

— Вернёшь.

— И буду каждый месяц показывать тебе выписки.

— Будешь.

— А потом… если ты решишь, что нам больше нельзя жить вместе, я уйду.

Я долго смотрела на него.

Раньше я бы испугалась этой фразы. Теперь в ней впервые не было шантажа.

— Ты сам подпишешь соглашение о разделе расходов и запрете распоряжаться своей долей без моего письменного согласия, — сказала я. — И Катя больше не приходит сюда с чемоданом.

— Согласен.

— А доверие ты не подпишешь. Его придётся возвращать поступками.

Он кивнул.

Катя поднялась и взяла чемодан.

У двери она остановилась.

— Ты ненавидишь меня?

Я посмотрела на её разбитый браслет, на дрожащие пальцы и на медведя, которого она всё ещё держала под мышкой.

— Я ненавижу то, что вы сделали.

— А меня?

— Тебе придётся самой решить, кто ты после этого.

Она кивнула и ушла.

Максим остался в прихожей. В его руке была связка ключей, второй экземпляр которой он когда-то отдал сестре.

Он положил ключ на стол.

Потом достал из кармана старую красную ручку — ту самую, которой я шесть лет назад записывала расходы на холодильник, плиту и первый взнос. Я думала, что потеряла её ещё при переезде.

— Я нашёл её в ящике, — сказал он. — Хотел вернуть раньше.

Я взяла ручку.

Она была тёплой от его ладони.

В понедельник мы с Максимом пришли к нотариусу вместе. Он подписал отказ от всех претензий на мои накопления и признал, что оформление залога проходило без моего согласия. Катя отдельно написала заявление о подделке документов. Галина Ивановна не пришла.

Продажа квартиры сорвалась.

Сергей Викторович забрал задаток и больше не здоровался с нами в лифте.

Банк отменил залог после проверки.

Деньги со счёта удалось вернуть частями: Максим продал машину, Катя устроилась на две работы, а остаток Галина Ивановна выплачивала сама, потому что иначе дело дошло бы до разбирательства. Не из раскаяния. Из страха потерять последнее имущество.

Я не стала героиней, которая простила всех за один вечер.

Катя приходила раз в неделю и молча приносила деньги в конверте. Не просила впустить её жить. Не оправдывалась. Просто клала конверт на стол и уходила.

Через три недели она принесла не деньги.

Она положила передо мной нотариально заверенное заявление.

— Я отказалась от любых требований на регистрацию, проживание и долю в вашей квартире, — сказала она. — Навсегда.

Я прочитала документ до конца.

— Зачем ты это сделала?

Катя посмотрела на красную ручку, лежавшую рядом с моей чашкой.

— Потому что мама всю жизнь учила меня брать. А я хочу хотя бы один раз вернуть.

Я не обняла её.

Но подписала расписку о получении очередного платежа и впервые за всё время предложила ей чай.

Она заплакала ещё до того, как вода закипела.

Позже Максим заменил замок. Не потому, что я попросила. Он сам принёс новый комплект и положил старый ключ рядом с договором, который теперь хранился в банковской ячейке.

— Оставишь старый? — спросил он.

— Нет.

— Выбросить?

Я покачала головой.

— Отдай его Кате.

Максим удивился.

— Зачем?

— Пусть хранит. Чтобы помнила: ключ можно получить за один день, а право войти в чужую жизнь — нет.

Он завернул ключ в копию отказа от регистрации и передал сестре.

Катя долго держала свёрток в руках, потом положила его рядом с плюшевым медведем, у которого я зашила разошедшийся шов.

В тот вечер на столе снова стоял пирог.

Но никто не сел во главе стола.