ЧАСТЬ 4

Я назвала следователю адрес и положила телефон на стол.

Максим стоял у открытой двери, удерживая в руках банковское уведомление. На бумаге дрожал свет из подъезда.

Тамара Ивановна первой попыталась вернуть себе власть.

— Никто никуда не поедет, — сказала она. — Мы сейчас спокойно поговорим.

— Мы уже поговорили, — ответил Максим.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю.

— Из-за этой женщины ты готов разрушить семью?

Я почувствовала, как внутри поднимается привычная боль. Раньше после таких слов я начинала оправдываться, доказывать, что не настраиваю мужа против матери. Теперь мне вдруг стало ясно: она называла семьёй только тех, кем могла управлять.

Представитель банка убрал документы в кожаную сумку.

— До выяснения обстоятельств операции по залогу приостановлены. Но вам нужно явиться в отделение сегодня.

— Я поеду, — сказал Максим.

— И я, — добавила я.

Тамара Ивановна схватила сына за рукав.

— Максим, если ты выйдешь сейчас, можешь не возвращаться.

Он осторожно освободил руку.

— Я впервые ухожу не от тебя, мама. Я ухожу от того, что ты со мной делаешь.

Её пальцы повисли в воздухе.

В банке нас провели в маленькую переговорную. На столе лежали распечатки, флешка и увеличенные копии подписей. За окном проезжали автобусы, а в стекле отражалось моё лицо — бледное, уставшее, но удивительно спокойное.

— Перевод сто двадцать тысяч был сделан с ноутбука Тамары Ивановны, — объяснила специалист службы безопасности. — Ещё пятьдесят тысяч ушли на счёт частного кредитора.

Максим смотрел на экран.

— Кто получатель?

Специалист перевернула лист.

— Виктор Левин.

Я знала это имя. Несколько лет назад Виктор был партнёром Тамары Ивановны по небольшому магазину. После его закрытия он приходил к ней домой и несколько раз звонил Максиму.

— Что значит «связано с продажей квартиры»? — спросила я.

— В телефоне Тамары Ивановны обнаружена переписка. Она обещала Левину оформить квартиру после того, как вы с мужем уедете. Взамен он списывал часть её долга.

Максим откинулся на спинку кресла.

— Она хотела выселить нас?

— Она хотела, чтобы вы подписали документы, не разобравшись, — ответила специалист. — А затем квартира должна была перейти под контроль кредитора.

В этот момент телефон Максима зазвонил. На экране снова появилась мать.

Он включил громкую связь.

— Сынок, ты где?

— В банке.

— Я всё объясню. Виктор сказал, что это единственный способ спасти магазин. Я не хотела вас обидеть.

— Ты сказала, что квартира будет продана.

— Только временно.

— Квартиры не продают временно.

На другом конце повисла тишина.

— Это всё Аня против меня настроила, — прошептала Тамара Ивановна.

Я закрыла глаза.

— Нет, Тамара Ивановна. Я просто перестала молчать.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений.

Максим отключил вызов.

Через час мы приехали в отдел полиции. Тамара Ивановна уже была там. Рядом с ней сидел Виктор Левин — плотный мужчина в дорогом пальто, с мокрыми волосами и нервно постукивающими по колену пальцами.

— Это недоразумение, — заявил он.

— Тогда вы спокойно ответите на вопросы, — сказала следователь.

Она включила запись.

Из динамика зазвучал голос Тамары Ивановны: «Он подпишет. Максим всегда подписывает, когда я говорю, что мне плохо».

Максим слушал, не отводя глаз от стола.

Потом прозвучал мой голос:

— Это наш отпуск.

А следом — голос Тамары:

— Отпуск будет таким, каким я решу.

Виктор перестал стучать пальцами.

— Это вырвано из контекста.

— Контекст мы тоже прослушаем, — ответила следователь.

Тамара Ивановна посмотрела на сына.

— Скажи им, что я твоя мать.

Максим поднялся.

— Ты моя мать. Но это не даёт тебе права красть у меня деньги, подделывать подпись и распоряжаться моим домом.

Она впервые не нашла ответа.

Дальше были недели объяснений, экспертиз и звонков. Банк отменил залог, кредитора задержали за мошенничество, а Тамаре Ивановне предъявили обвинение в незаконном использовании доверенности и присвоении денег. Максим вернул остаток средств после продажи машины, которую когда-то купил именно для неё.

Он не радовался её падению.

Он просто перестал закрывать собой яму, которую она копала годами.

Самым тяжёлым оказался не кабинет следователя, а маленькая комната в квартире матери через месяц. Мы приехали забрать вещи Кати, потому что девушка временно переехала к тёте.

В комнате всё было пусто. На стене остался светлый прямоугольник от фотографии. На подоконнике лежала только засохшая резинка для волос.

Максим заметил на полке знакомую чашку.

— Я подарил её маме на тридцатилетие.

— Ты много ей дарил.

— Я думал, так доказывают любовь.

Я взяла его за руку.

— Любовь не должна требовать подписи на залоге.

Он кивнул, но глаза его покраснели.

Мы отменили поездку. Денег на море уже не хватало, а желание ехать куда-то далеко исчезло. Вместо этого мы сняли на три дня маленький домик у озера в соседней области.

Там было холодно, пахло дымом и мокрыми листьями. Мы готовили картошку на чугунной плите, спорили, кому мыть кружки, и впервые за долгое время молчали рядом без страха.

Через два месяца состоялся разговор с Катей. Она пришла к нам после школы и долго стояла у двери, не снимая рюкзак.

— Я злюсь на маму, — сказала она.

— Это нормально.

— Но я всё равно скучаю.

— Это тоже нормально.

Катя посмотрела на Максима.

— Ты больше не будешь с ней разговаривать?

— Буду. Но только когда она перестанет угрожать и начнёт говорить правду.

— А если не перестанет?

Максим обнял сестру.

— Тогда мы всё равно будем рядом с тобой.

Катя заплакала ему в плечо. Я отвернулась к окну, чтобы дать им этот момент.

Весной я сменила работу. Нашла небольшую бухгалтерскую фирму рядом с домом, где начальница не писала ночью и не требовала отвечать в выходные. По утрам я ходила пешком до офиса, покупала кофе с корицей и перестала проверять телефон каждые пять минут.

Максим записался на курсы фотографии. По вечерам он снимал старые дома, пустые станции и людей, которые ждали автобуса под дождём.

Однажды он пришёл домой с фотографией моря.

— Я хочу всё-таки показать тебе ту бухту, — сказал он.

— Нам не обязательно повторять старый план.

— Я знаю. Поэтому хочу придумать новый.

Мы накопили деньги снова, но уже без тайных конвертов и без обещаний, что поездка станет спасением брака. Мы просто выбрали маленький город у воды и купили билеты на четыре дня.

Перед отъездом Максим нашёл в ящике тот самый брелок-маяк. Белая краска на верхушке почти исчезла, а металлическое колечко разболталось.

— Выбросим? — спросил он.

— Нет.

— Он уже еле держится.

— Значит, починим.

В мастерской ему заменили кольцо и покрыли маяк прозрачным лаком. Он снова заблестел, но царапины остались.

Мне это понравилось.

Не всё, что пережило шторм, должно выглядеть новым.

За день до поездки пришло письмо от Тамары Ивановны. Она писала, что многое поняла, что Виктор её обманул, что семья должна держаться вместе. В конце стояла просьба: «Забери меня к себе хотя бы на первое время».

Максим прочитал письмо дважды.

— Она просит прощения, — сказал он.

— Нет. Она просит снова стать её спасением.

Он долго молчал.

Потом написал ответ: «Я желаю тебе пройти всё это честно. Но жить у нас ты не будешь. Мы поможем Кате, оплатим адвоката и будем общаться без угроз. Остальное — твоя ответственность».

Он показал мне экран.

— Отправлять?

— Да.

Сообщение ушло. Ответа не было.

Через несколько недель мы действительно приехали к морю. Вода была холодной, ветер трепал волосы, а на набережной пахло свежей выпечкой и водорослями.

Мы нашли ту самую бухту. Она оказалась меньше, чем на фотографиях, и рядом с камнями стоял ржавый мусорный бак.

Я рассмеялась.

— Романтика немного пострадала.

— Зато никто не решает за нас, куда смотреть.

Максим достал из кармана брелок-маяк и прикрепил его к моей сумке.

— Теперь он у тебя.

— Почему?

— Потому что ты первой увидела, что мы тонем.

Я посмотрела на маленький маяк. В солнечном свете царапины на нём казались тонкими светлыми дорожками.

— Нет, — сказала я. — Мы оба выбрались.

Вечером мы сидели на деревянной веранде, слушали прибой и не отвечали на телефон. Впервые за много лет тишина не пугала меня.

Маяк тихо звякнул о молнию моей сумки.