ЧАСТЬ 4 — Я вернула ему деньги после его ухода, но через несколько месяцев один звонок заставил его побледнеть

ЧАСТЬ 4

— Мариана, — сказал Рикардо, — если ты подпишешь эту бумагу, клиника получит оплату. Но там есть одно условие, о котором Эмилиано не знает…

Он протянул мне папку.

Я не пригласила его войти. Он всё равно переступил порог, словно наш дом был ещё одной комнатой его ресторана.

Валентина спала в колыбели. Диего стоял у плиты и держал в руке деревянную ложку, хотя суп давно перестал кипеть.

— Какое условие? — спросила я.

Рикардо открыл документ.

— Мы оплачиваем лечение ребёнка. Взамен ты подписываешь соглашение о конфиденциальности и отказываешься от любых требований к семье Ледесма.

— Даже если отец ребёнка захочет участвовать?

— Эмилиано будет помогать частным образом.

— То есть тайно.

— Так будет лучше для всех.

Диего поставил ложку на стол.

— Для кого именно?

Рикардо посмотрел на него с раздражением.

— Ты слишком молод, чтобы понимать деловые вопросы.

— А вы слишком богаты, чтобы понимать, что ребёнок — не деловой вопрос.

Я закрыла папку.

— Уходите.

— Подумайте. Операция может стоить больше, чем вы зарабатываете за год.

Он произнёс это спокойно, но я услышала угрозу.

Рикардо ушёл, оставив после себя запах дорогого табака и лоска для обуви. Я долго смотрела на документ, пока буквы не начали расплываться.

Диего сел напротив.

— Ты не обязана выбирать между правдой и лечением.

— А если другого выбора не будет?

— Тогда мы найдём третий.

Он достал из кармана смятую квитанцию.

— Я продал старую гитару.

— Диего, нет.

— Она всё равно стояла без струн.

— Это не решит проблему.

— Но поможет купить лекарства.

Я прикрыла глаза. Мне было двадцать четыре года, и я чувствовала себя старше всех людей, которые пытались мной распоряжаться.

Через час приехал Эмилиано.

Он вошёл один, без матери, без отца, без дорогой машины. Его рубашка была измята, а на запястье остался красный след от часов.

— Я знаю о документе, — сказал он.

— Уже?

— Отец отправил его мне, чтобы я убедил тебя подписать.

Я положила папку на стол.

— Он сказал, что ты будешь помогать тайно.

— Я не собираюсь помогать тайно.

— Ты не имеешь права требовать места в жизни ребёнка после того, как ушёл.

— Не требую.

Он остановился возле колыбели и посмотрел на Валентину.

— Я хочу заслужить возможность быть рядом с сыном.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Ты даже не знаешь, будет ли сын.

— Врач сказала, что мальчик.

— Ты уже успел узнать?

— Я узнал сегодня. И понял, что не могу оставить решение твоей матери.

Он достал из кармана конверт и положил его на стол.

— Что это?

— Документы на мою долю в ресторане.

Я не стала открывать.

— Если ты подпишешь отказ от наследства, лечение будет оплачено.

— Ты хочешь купить свою свободу у отца?

— Нет. Я хочу, чтобы деньги, которые они используют как повод управлять мной, пошли ребёнку.

— А потом что?

— Потом я устроюсь на работу сам. Не в ресторан. Я уже подал заявление в юридическую фирму.

Я усмехнулась без радости.

— Ты отказался от всего ради ребёнка, которого ещё не видел?

— Нет. Я отказался от права делать вид, что ничего не произошло.

В этот момент у меня резко заболел живот.

Я схватилась за край стола. Диего подбежал ко мне, а Эмилиано вызвал машину.

До клиники мы добрались за двадцать минут. В приёмной пахло хлоркой, на стене висели часы с треснувшим стеклом. Врач сказала, что начались преждевременные роды.

— Ребёнок маленький, — предупредила она. — Мы будем делать всё возможное.

— Я подпишу согласие, — сказал Эмилиано.

— Вы отец?

— Да.

Я посмотрела на него.

— Подписывай.

Он взял ручку, но рука дрогнула.

— Мариана…

— Подписывай.

Он поставил имя на каждой странице.

Меня увезли в родильное отделение. Последнее, что я увидела перед закрывшейся перегородкой, — Эмилиано, стоящего рядом с Диего. Они не разговаривали, но Диего впервые не отвернулся от него.

Сын родился на рассвете.

Он был таким маленьким, что медицинская сестра держала его обеими руками. На груди у него прикрепили бирку, а пальцы сжались вокруг тонкой белой ленты от больничного халата.

— Как вы его назовёте? — спросила врач.

Я посмотрела через стекло на крошечный прозрачный бокс.

— Матиас.

Эмилиано услышал имя и закрыл глаза.

— Матиас Ледесма Васкес, — произнёс он.

Я повернула голову.

— Только если ты действительно собираешься быть его отцом, а не просто носить эту фамилию.

— Собираюсь.

— Тогда начни с правды.

В тот же день Патриция приехала в клинику. Она ворвалась в палату, держа в руках новый договор.

— Ты разрушил нашу семью, — сказала она сыну.

— Нет. Я просто перестал позволять вам решать, кого мне считать семьёй.

— Ты лишишься всего.

— Я уже подписал отказ от доли.

Она побледнела.

— Что ты сделал?

— Передал свою часть не тебе и не отцу. Я направил её на оплату лечения Матиаса и оставил остальное благотворительному фонду для детей, которых бросили родители.

Рикардо, стоявший у двери, сжал папку.

— Ты не мог распоряжаться долей без нашего согласия.

— Мог. Я проверил документы у независимого юриста.

Я посмотрела на Эмилиано. Он впервые пришёл ко мне не с обещаниями и не с просьбой о прощении. Он пришёл с поступком, который нельзя было отменить красивыми словами.

Но это не означало, что я готова вернуть ему прежнее место.

— Ты будешь видеть Матиаса только здесь, пока он в клинике, — сказала я. — Потом встречи будут при Диего или у врача. Никаких внезапных визитов. Никаких решений за моей спиной.

— Согласен.

— И ты не будешь заставлять его называть тебя папой.

— Я подожду.

Патриция резко рассмеялась.

— Ты правда думаешь, что эта женщина позволит тебе быть счастливым?

Я повернулась к ней.

— Я не мешаю вам быть счастливыми. Вы сами выбрали ресторан вместо сына.

Росаура, которая всё это время стояла в коридоре, вошла в палату и положила на тумбочку жестяную коробку с лимонами.

— И ещё одно, — сказала она. — Управляющий ресторана согласился дать показания перед советом владельцев. Он знает, что деньги на слежку за Марианой списывались с общего счёта.

Рикардо стал серым.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — ответила Росаура. — Возвращаю себе имя.

Оказалось, что Рикардо годами записывал подобные выплаты как расходы на безопасность. Совет владельцев лишил его права единолично управлять ресторанами. Патриция сохранила должность, но потеряла доступ к счетам и больше не могла распоряжаться судьбой сына.

Эмилиано начал работать в маленькой юридической фирме в соседнем городе. Он приезжал к Матиасу по расписанию, приносил не дорогие подарки, а подгузники, лекарства и распечатанные статьи для врача. Иногда мальчик плакал у него на руках, и Эмилиано не передавал его мне сразу.

Он учился.

Медленно.

Тяжело.

Однажды вечером он сидел в коридоре клиники и читал Матиасу вслух детскую книжку. Малыш спал в переноске, а Эмилиано сбивался на каждой второй странице.

— Ты ужасно читаешь, — сказала я.

— Я заметил.

— Он всё равно слушает.

— Тогда у него уже больше терпения, чем у меня.

Я присела рядом.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова быть с тобой.

— Я не приехал за этим.

— Почему?

Он посмотрел на сына.

— Потому что когда-то я ушёл, решив, что семья — это то, что мешает мне жить. А теперь понимаю: семья — это человек, которого ты не бросаешь, даже когда боишься.

Я не ответила.

Внутри бокса Матиас шевельнул рукой. Белая лента на его пальце соскользнула и упала на пол.

Эмилиано поднял её, разгладил и положил рядом с медицинской карточкой.

На карточке было написано имя ребёнка.

Не сумма.

Не условие.

Не чужое решение.

Только имя.

Матиас Васкес Ледесма.