ЧАСТЬ 4 — За час до предложения другой женщине я встретил четырёх мальчиков со своим лицом — а голос за дверью заставил меня побледнеть

ЧАСТЬ 4

Я вырвал телефон из руки Елены так резко, что она ударилась плечом о дверцу машины.

— Слоун, не подписывай ничего.

— Я уже не собиралась. Но здесь есть ещё один лист.

— Что на нём?

— Завещательное распоряжение твоего отца. Оно вступает в силу, если ты женишься сегодня.

Витторрио побледнел.

Это была первая настоящая реакция старика за весь вечер.

— Доминик, убери телефон, — сказал он.

— Продолжай, Слоун.

— Твой отец оставил большую часть голосующих долей не тебе и не деду. Он передал их в независимый фонд, который должен был открыться в день, когда ты узнаешь о детях.

Я посмотрел на Витторрио.

Его пальцы сжались на серебряной трости.

— Это невозможно, — сказал он.

— Почему? — спросил я. — Ты ведь был уверен, что отец умер, не оставив мне ничего, кроме долгов и твоих приказов.

— Твой отец не мог создать фонд без моего согласия.

— Значит, мог.

В трубке Слоун зашелестели бумаги.

— Доминик, фонд уже зарегистрирован. Сегодня в шесть сорок пять утра. Управляющая — Елена Вега.

Елена резко подняла голову.

— Что?

Я посмотрел на неё.

— Твой отец сделал это до смерти, — сказала Слоун. — И назначил Елену единственным человеком, который может использовать деньги фонда на лечение детей.

Антонио сел прямо на мокрый капот, будто ноги перестали его держать.

Витторрио тихо рассмеялся.

— Ваши документы ничего не стоят, если дети не признаны Морретти.

— Они признаны, — сказала Слоун.

Она произнесла это так спокойно, что даже мальчики перестали шевелиться.

— В приложении есть результаты генетической экспертизы. Твой отец заказал её семь лет назад, когда Елена ещё была беременна. Он знал, что дети твои. И оставил копию в архиве клиники.

У меня подкосились колени.

Я столько лет думал, что стал жертвой предательства. А человек, которого я называл отцом, не смог победить моего деда открыто и потому построил ловушку, которая должна была сработать только после его смерти.

— Почему он не рассказал мне сам? — спросил я.

Слоун ответила не сразу.

— Потому что Витторрио контролировал лечение. В твоего отца стреляли за два месяца до смерти. Он понимал, что следующего разговора может не быть.

Антонио тяжело выдохнул.

— Он просил меня передать тебе всё, если Елена когда-нибудь окажется рядом с тобой.

— Ты знал о фонде?

— Знал часть. Но не знал, что он оставил Елене право подписи.

Витторрио шагнул к нему.

— Ты предал семью.

— Нет, — ответил Антонио. — Я слишком долго путал семью с человеком, которого боялся.

Старик поднял трость, но я перехватил её в воздухе.

— Больше не прикасайся к ним.

Витторрио посмотрел на мою руку.

— Ты уничтожишь всё, что построили Морретти.

— Нет. Я уничтожу только то, что держалось на лжи.

Я повернулся к Елене.

— Ты должна ехать в клинику.

— А ты?

— Со мной поедут документы. И Слоун.

Она покачала головой.

— Я не хочу, чтобы ты превращал операцию Матвея в войну.

— Это уже война. Просто раньше ты сражалась одна.

Матвей вышел из машины. Он был бледным, но держался прямо.

— Ты правда мой папа?

Я присел перед ним. Колени коснулись мокрого асфальта, дорогой костюм промок, но мне было всё равно.

— Да.

— Тогда ты останешься?

Вопрос оказался страшнее любого приказа, который мне когда-либо отдавали.

— Останусь.

— Даже если мама рассердится?

Елена отвернулась, но я увидел, как она вытерла щёку.

— Особенно тогда, — сказал я.

В семь двадцать мы приехали в частную клинику на Чарльз-стрит. Слоун уже ждала у стойки с папкой в руках. На ней было то самое платье, в котором она должна была принять моё предложение.

Я подошёл к ней.

— Мне жаль.

— Мне тоже, — сказала она. — Но не из-за кольца.

— Из-за чего?

— Я почти вышла замуж за человека, которого твоя семья вылепила из страха. Хорошо, что он сегодня умер.

— Он не умер.

Слоун посмотрела через стекло на Витторрио, которого охрана не пустила дальше ресепшена.

— Я не о нём.

Мы подписали передачу средств фонда. Елена долго держала ручку над бумагой, будто боялась, что очередная подпись отнимет у неё детей. Я положил ладонь рядом, не касаясь её.

— Ты можешь отказаться, — сказал я.

— Нет. Если я откажусь, деньги вернутся твоей семье.

— Тогда подпиши не ради меня.

— Я подписываю ради Матвея.

Через час его увезли в операционную. Трое братьев сидели рядом с Еленой в коридоре, каждый держал по бумажному стакану с водой. Один из них всё время стучал ногтем по крышке. Тот же ритм я помнил с детства: так постукивал мой отец, когда нервничал.

Я сел напротив Елены.

— Почему ты не сказала мне сегодня сразу?

— Потому что увидела кольцо.

Я достал его из кармана. Алмаз блеснул под резким светом лампы.

— Я больше не хочу его.

— Не выбрасывай.

— Почему?

— Продай. Оплати им комнату в клинике, если фонд задержит перевод.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что именно любил шесть лет назад. Не её мягкость. Её способность стоять рядом с катастрофой и искать, чем её остановить.

— Ты всё ещё умеешь превращать мои дорогие ошибки в полезные вещи.

— А ты всё ещё называешь ошибками то, за что должен отвечать.

Я кивнул.

— Ты права.

Через два часа хирург вышел из операционной. На его маске блестели капли воды.

— Операция прошла успешно. Но ближайшая ночь будет тяжёлой.

Елена закрыла лицо ладонями. Я встал рядом, но не обнял её без разрешения.

Она сама взяла меня за руку.

Сжав пальцы, она прошептала:

— Не исчезай утром.

— Не исчезну.

В конце коридора появился Витторрио. Он выглядел меньше, чем несколько часов назад. Охранник держал его за плечо, но старик не сопротивлялся.

— Доминик, — сказал он. — Если ты отдашь доли фонду, семья потеряет всё.

— Семья не потеряет клиники, дома и счета. Их потеряешь ты.

— Я создал это имя.

— А отец понял, что имя без совести ничего не стоит.

Старик посмотрел на Елену.

— Ты разрушила Морретти.

Она поднялась со стула.

— Нет. Я просто не позволила вам разрушить моих детей.

Витторрио отвёл взгляд. На его пальце дрожал перстень с гербом семьи. Он снял его и положил на стойку регистрации.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Оплачиваю свою часть долга.

Я не ожидал этого. Он мог цепляться за имущество, угрожать, звать людей. Вместо этого он оставил единственную вещь, которую носил пятьдесят лет.

Но я не простил его.

Прощение не обязано приходить вместе с правдой.

Слоун занялась расторжением помолвки и передачей долей независимым управляющим. Антонио передал все архивы отца. К утру у Витторрио не осталось доступа к счетам фонда, клиникам и охране семейных домов.

А я впервые не вернулся в оранжерею за одобрением тех, кто ждал от меня правильного выбора.

Я остался в клинике.

Матвей проснулся перед рассветом. Его голос был слабым, но он сразу спросил о братьях.

— Они здесь, — ответил я.

— А мама?

— Тоже.

Он нахмурился.

— Ты правда наш папа?

Я посмотрел на Елену. Она стояла у кровати и держала в руках ту самую бумажную звезду с заднего стекла машины. Оторванный луч она приклеила прозрачным пластырем.

— Правда, — сказал я.

Матвей протянул ко мне руку.

— Тогда держи, чтобы я не боялся.

Я взял его ладонь.

За стеклом хирург заполнял последнюю строку выписки, а Елена впервые позволила мне встать рядом с ней у детской кровати.

Матвей посмотрел на наши руки и сонно прошептал:

— Папа, завтра ты покажешь мне, как проводить ладонью за шеей?

Я улыбнулся сквозь слёзы.

— Завтра покажу. Но сначала ты покажешь мне, как быть твоим отцом.