ЧАСТЬ 4

Свет погас, но теперь темнота была не моей.

Я слышал, как кто-то ударился о стол. Лили закричала. Доктор Мерсер включила аварийный фонарь, и узкий луч прорезал комнату.

Женщина у двери пошатнулась.

— Мама, ты жива, — прошептала Лили.

— Жива, — ответила она. — Хотя Джонатан очень старался, чтобы все думали иначе.

Отец прижался к стене.

— Эвелин, ты не понимаешь, что делаешь.

— Я понимаю лучше, чем двенадцать лет назад.

В коридоре послышались быстрые шаги. Пришли двое следователей и адвокат отца, Марк Эллис. Марк держал в руке папку, но, увидев карту памяти на столе, сразу остановился.

— Джонатан, — сказал он, — я больше не могу вас представлять.

Отец повернулся к нему.

— Ты обязан защищать меня.

— Я обязан защищать закон. А теперь я узнал о преступлениях из записи, которую слышали все присутствующие.

— Ты понятия не имеешь, что было тогда.

— Я знаю достаточно.

Следователь показал удостоверение.

— Джонатан Беннет, вы задержаны для допроса по подозрению в незаконных медицинских экспериментах, подделке документов и похищении исследовательских материалов.

Отец посмотрел на меня.

— Итан, скажи им, что я делал это ради тебя.

Я встал с больничной койки. Ноги дрожали, но я видел каждый шаг между нами: белую плитку, чёрную тень от стола, маленькую жёлтую звезду на заколке Лили.

— Ты делал это рядом со мной, — сказал я. — Но не ради меня.

Он хотел ответить, однако следователь надел на его запястья наручники.

Щёлкнул металл.

Это был первый звук, который я запомнил в новой жизни.

Через два дня мне показали полную запись. Её включили в отдельной комнате следственного управления. На стене висел экран, а рядом стояла Эвелин, бледная и прямая, словно много лет училась не падать.

На записи отец говорил спокойно.

— Уберите модуль до следующего обследования. Если он прозреет сейчас, всё вскроется.

Мой голос, детский и сонный, спросил из-за двери:

— Папа, я когда-нибудь увижу тебя?

Отец ответил:

— Конечно, сынок. Я обещаю.

Я слышал эти слова и смотрел на его лицо на экране.

Он произнёс их сам.

Не охранник. Не врач. Не враг.

Он.

— Я не помню этого разговора, — сказал я.

— Тебе давали успокоительные, — ответила Эвелин. — А потом мне приказали подписать заключение о врождённой слепоте.

— Почему вы молчали столько лет?

Она закрыла глаза.

— Потому что Джонатан сказал, что Лили исчезнет так же, как я, если я заговорю.

Лили взяла мать за руку.

— Я думала, она умерла.

— Я каждый день думала о тебе, — сказала Эвелин.

Главным доказательством стала не карта памяти и не запись. Следователи нашли лабораторный журнал. В нём было указано, что первый модуль установили мне в десять лет, а второй — после неудачного опыта, когда я начал видеть вспышки света.

Доктор Мерсер дала показания.

Охранники подтвердили, что отец пытался отнять находку у Лили.

Через неделю суд запретил ему распоряжаться компанией. Через месяц ему предъявили обвинения, а имущество заморозили. Деньги не вернули мне зрение. Это сделала операция, которую он когда-то запрещал проводить.

Но последствия пришли раньше суда.

Его совет директоров распустил благотворительный фонд. Инвесторы отказались от контрактов. Журналисты стояли у ворот особняка, где я когда-то считал шаги, чтобы не разбиться о мебель.

Отец звонил мне из следственного изолятора.

Сначала каждый день.

— Возьми трубку, Итан, — повторял он в сообщениях. — Нам нужно поговорить как семье.

Я не отвечал.

Потом он прислал письмо. В нём было всего три страницы оправданий и одна фраза: «Я хотел дать тебе будущее».

Я оставил письмо на столе и пошёл в комнату, где провёл детство.

Она была пустой.

Кровать убрали. Игрушки забрали сотрудники следствия. На подоконнике осталась только пыльная полоска от рамки с фотографией, которую отец каждый год переставлял ближе к свету.

Я нашёл там латунный метроном с треснувшим кремовым грузиком.

Когда-то я думал, что его щелчки помогают мне не бояться темноты. Теперь понял: я слушал их, потому что рядом больше ничего надёжного не было.

Я поставил метроном в коробку.

И впервые не завёл его.

Прошло три месяца.

Я переехал в небольшой дом у реки вместе с Лили и Эвелин. Дом был не роскошным: скрипучая лестница, узкая кухня, окно, которое заедало по утрам. Но каждое утро я видел, как солнце ложится на чашку с чаем.

Я начал работать в музыкальной школе. Сначала только настраивал инструменты, потом стал заниматься с детьми, которые боялись выступать.

— А ты раньше не видел клавиши? — спросил однажды мальчик по имени Артём.

— Не видел.

— И всё равно играл?

— Иногда слух знает дорогу раньше глаз.

Лили сидела в первом ряду и рисовала. На её рисунках всегда появлялся большой дом с открытыми воротами. Рядом стояли три фигуры: она, я и Эвелин.

Однажды я спросил:

— Почему ты никогда не рисуешь моего отца?

Она долго смотрела на бумагу.

— Потому что в нашем доме и так слишком долго было его лицо.

Я не нашёлся что ответить.

Зимой выпал первый снег. Мы вышли во двор, и Лили протянула ладонь. Снежинка растаяла у неё на коже.

— Ты видишь снег таким, каким его представлял? — спросила она.

— Нет.

— А каким он оказался?

Я посмотрел на белую дорожку, на красный шарф Эвелин, на дым из трубы.

— Громче, — сказал я. — Он оказался громче.

В тот же вечер пришло новое письмо от отца. Его освободили под залог до суда. Он писал, что врачи ошиблись, что Эвелин манипулировала мной, что Лили всё неправильно поняла.

В конце он добавил: «Я продал дом. Деньги будут твоими, если ты откажешься от обвинений».

Я перечитал письмо дважды.

Потом позвонил ему.

Он ответил сразу.

— Итан? Сынок, я знал, что ты поймёшь.

— Я понял давно.

— Тогда ты знаешь, что я не чудовище.

— Я не обязан решать, кто ты.

— Мы можем начать сначала.

Я посмотрел на Лили. Она сидела за столом и раскрашивала жёлтую звезду на новой заколке.

— Нет, — сказал я.

На другом конце стало тихо.