ЧАСТЬ 4 — Я забрал у матери ключи после её фразы о больном сыне, но сестра вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Какой конверт? — спросил я.

Ксюша ответила не сразу. В её голосе слышался страх, который она старалась спрятать.

— На нём написано: «Для врача. От Зои Тимофеевны». Медсестра не открывала. Она решила, что это медицинские документы.

Мать резко села на стул.

— Я ничего не передавала.

Люся схватила сумку.

— Мне нужно уйти.

Я встал перед ней.

— Нет.

— Ты не имеешь права меня удерживать.

— Я не удерживаю. Я хочу услышать, зачем ты пришла к Марку после того, как чуть не отправила его в реанимацию.

— Я не приходила!

Она говорила слишком быстро. На её пальце осталась белая полоска от снятого кольца, а на манжете куртки виднелось пятно творога.

Я достал телефон и набрал медсестру.

— Женщина была в бордовом платке? — спросил я.

— Да, — ответила медсестра. — Представилась вашей тётей. Сказала, что должна передать сведения о лекарствах.

Мать медленно подняла голову.

— У меня нет сестры.

Люся попятилась.

— Это не я.

— У женщины была сумка с металлической застёжкой? — спросил я.

— Да. И она всё время повторяла, что мальчику дают слишком сильные лекарства.

Ксюша забрала трубку.

— Она спрашивала, когда Марка выпишут?

— Спрашивала.

Веранда словно стала меньше. Мать прижала ладонь к груди, а я вдруг заметил, что Люся смотрит не на нас, а на папку с доверенностью.

— Ты отправила кого-то вместо себя, — сказал я.

— Я не сумасшедшая.

— Тогда зачем?

— Потому что вы все решили, что я преступница! — крикнула Люся. — А я пыталась спасти мать от вас!

— От меня?

— Ты хотел перевезти её в город. Хотел оформить уход. Потом дом продал бы сам, а ей оставил бы комнату в квартире. Я видела, как ты разговаривал с риелтором.

— Я разговаривал с сиделкой.

— Откуда мне было знать?

Мать закрыла глаза.

— Люся, ты могла спросить.

— А ты бы сказала правду? Ты всегда выбирала его. Он уехал учиться, он женился, он привёз тебе лекарства. А я была рядом и убирала после твоих падений.

— Ты была рядом, потому что я платила за твою квартиру, — тихо сказала мать.

Люся замерла.

Это была первая вещь, о которой я не знал.

Мать достала из шкафа старую жестяную коробку из-под печенья. В ней лежали квитанции, расписки и банковские выписки. Она положила их на стол.

— Я продала свои украшения, чтобы закрыть твои долги. Потом взяла кредит под залог дома. Ты обещала вернуть.

Люся смотрела на бумаги, будто они были живыми.

— Я вернула.

— Нет. Ты перечисляла деньги на счёт своего мужа. Он уже вывел их.

Я взял верхнюю выписку. Там стояла сумма, дата и подпись матери под заявлением на кредит. Внизу красной ручкой было написано: «Погашение до понедельника».

Вот чего хотела Люся. Не просто продать дачу. Ей нужно было успеть закрыть долг до того, как банк заберёт дом, а мать оставить виноватой и без жилья.

— Ты сказала ей, что покупатель родственник? — спросил я.

— Он не чужой.

— Он покупал дом за треть цены.

— Зато долг исчез бы.

— А мать?

Люся не ответила.

Мать поднялась. Её лицо стало серым, но голос — твёрдым.

— Родион, отвези меня к нотариусу.

— Сейчас.

— И потом в банк.

— Хорошо.

Люся схватила мать за рукав.

— Ты меня бросишь из-за него?

Мать посмотрела на её руку.

— Нет. Я отпущу тебя из своих документов.

У нотариуса было десять утра. На столе лежала доверенность, рядом стояла чашка с остывшим чаем. Нотариус внимательно выслушал мать и отменил документ. Затем позвонил покупателю и сообщил, что сделка не состоится.

— Вы понимаете последствия? — спросил он.

— Да, — ответила мать. — Впервые за эту неделю понимаю.

Люся сидела в коридоре и плакала без слёз. Когда мы вышли, она сказала:

— У меня заберут квартиру.

— Квартира записана на тебя? — спросил я.

— На мужа.

— Тогда разговаривай с ним.

— Он уехал ночью.

В её голосе впервые прозвучала не злость, а пустота. Но я не подошёл. Не потому, что не жалел её. Просто за каждой её бедой раньше следовало моё спасение, а сегодня я наконец увидел: она заранее готовила для меня место виноватого.

В больнице Марк спал. Ксюша сидела рядом и держала его за запястье. На тумбочке стоял тот самый конверт.

Мы открыли его при заведующей отделением.

Внутри лежала записка без подписи: «Если мальчика выпишут, не отдавайте его отцу. Он опасен. Бабушка согласна подтвердить».

Мать прочитала и закрыла рот ладонью.

— Это не моя записка.

Я посмотрел на неё.

— Но написана она твоим почерком.

— Люся брала мои бумаги. Она могла переписать.

Ксюша осторожно развернула второй лист. Это была копия заявления на временный запрет моего общения с сыном. Внизу стояла подпись матери, но дата была завтрашней.

Мать опустилась на стул.

— Она собиралась сказать, что я сама попросила забрать Марка.

— Зачем? — спросила Ксюша.

— Чтобы ты не забрал меня с дачи, — ответила мать. — И чтобы дом остался ей.

Кульминация случилась не в кабинете нотариуса и не в больничном коридоре. Она случилась у двери палаты, когда Люся пришла следом и увидела документы на коленях матери.

— Ты всё испортила, — сказала она.

Мать медленно встала.

— Нет. Я просто перестала подписывать.

— Ты останешься одна.

— Я уже была одна, когда ты приносила мне бумаги вместо ужина.

Люся посмотрела на меня.

— Ты доволен?

— Нет.

— Тогда помоги мне.

— Я помогу матери отменить кредит и вернуть документы. Твои долги я оплачивать не буду.

— Ты мой брат.

— Поэтому я скажу тебе правду. Тебе придётся отвечать за то, что ты сделала.

Она ударила ладонью по стене. С потолка посыпалась белая пыль.

Мать вздрогнула, но не отступила.

— Люся, уйди.

— Мама…

— Уйди до того, как я вызову охрану.

Люся ушла. Не хлопнула дверью, не попрощалась. Просто исчезла за поворотом коридора, сжимая пустую сумку.

Через час Марк проснулся и попросил воды. Ксюша дала ему маленький пластиковый стаканчик. Он сделал глоток, поморщился и тихо сказал:

— Баба нельзя.

Мать заплакала. Она наклонилась к нему, но остановилась на расстоянии, не касаясь без разрешения.

— Да, Маркуша. Бабе нельзя было давать тебе творог.

— Баба плохая?

Мать посмотрела на меня.

Я не стал отвечать за неё.

Она сама сказала:

— Баба ошиблась. Очень сильно.

Марк протянул ей деревянный кубик, который всё это время держал в руке. На нём была нарисована красная крыша нашей дачи.

— Дом, — сказал он.

Мать взяла кубик и прижала к груди.

Через два дня она сама пошла в банк. Кредит отменить полностью не удалось, но нотариус помог пересчитать условия, а я продал машину, чтобы закрыть просрочку и не потерять дом. Это была цена, о которой я никому не рассказывал. Мать узнала всё равно.

— Ты не должен был продавать машину, — сказала она.

— Должен был.

— Я верну.

— Вернёшь, если сможешь. Но больше никаких тайных расписок.

— Никаких.

Мы заменили замок на даче. Не потому, что я боялся Люсю. Потому что старый замок заедал, и именно из-за него мать однажды оставила ключи на подоконнике.

Связку с деревянным домиком я отдал ей.

Она долго не брала.

— Ты же забрал их у меня.

— Я забрал, чтобы остановить беду. Не чтобы отнять дом.

Мать закрыла пальцы вокруг ключей.

— А если я снова ошибусь?

— Тогда мы поговорим до того, как кто-то принесёт банку творога.

В тот вечер Ксюша прикрепила к холодильнику новый лист. На нём не было запретов крупными буквами. Только точный список продуктов, номер врача и три слова: «Сначала спрашивать маму».

Мать сама взяла ручку и добавила внизу: «И не верить тем, кто торопит подписать».

В палате Марк уже просил кубики. Один он оставил себе, второй протянул бабушке, а третий положил на подоконник рядом с лекарственным пеналом.

Мать посмотрела на красную крышу, нарисованную на кубике, и сказала:

— В этот дом я больше никого не пущу с ложкой без спроса.

Марк поднял кубик к свету, и маленькая красная крыша легла на белую стену ровно между нами.